Людмила Казакова – Сугробы (страница 7)

– Остыла… – проговорила Прасковья, едва тронув ее запястье (таким же тоном она сказала бы и про чай), и распорядилась:

– Ты тут останься, а я покуда за Тоськой сбегаю да воды принесу.

– Я с вами! – кинулась я за ней.

– Сказано, останься! – повторила она и вышла.

После ее ухода я какое-то время постояла в оцепенении возле кровати – так же почти неподвижно, как и лежащая на ней старуха. Никогда не доводилось мне оставаться наедине с покойником, и потому, может, сразу стали казаться всякие нелепости – что вот она шевельнется или взглянет на меня, ведь глаза-то ей не закрыли… Лишь немного спустя, чуть привыкнув, я осмотрелась по сторонам – избенка, под стать хозяйке, была небольшой, даже меньше Прасковьиной, но зато опрятной. На низком сундучке поблескивало спицами вязание, тут же ровной стопкой сложены были платки… И повсюду шторки – всяких размеров и расцветок, даже счетчик прикрывала маленькая, с носовой платок, занавесочка.

Я осмелилась подойти к божнице, тоже завешенной насборенным кружевом. Оттуда, как из окошка, глянул на меня румяный кудрявый моложавый святой, четко выписанный и ничуть не потемневший. В одной руке он держал открытый ларчик с мелкими отделеньицами, а в другой ложку с непомерно длинной ручкой.

– Целитель Пантелеймон. Святой великомученик… – прочла.

Вот уж не походил он на мученика, и мысленно я даже укорила его: "Старушка-то тебе молилась да умерла, в ведь ты – целитель!"

Прасковья все не возвращалась… В незакрытые верхние части окон заглядывала в избу ночь – еще, казалось, более черная от контраста с белизною занавесок. Нехорошо она как-то лежит, – подумала я, снова подойдя к койке. Будто мерзнет… ведь трупы, вроде, наоборот, прикрывают, а эта варварша взяла да сдернула одеяло. Подняла с пола поясок от какого-то халата и аккуратно, как, наверное, сделала бы это сама хозяйка, повесила его на спинку кровати. И снова замерла в ногах усопшей, точно в почетном карауле…

Спустя вечность, Прасковья все же объявилась да не одна, а с сухопарой шустрой женщиной – Тосей. Мигом подойдя к покойнице, та быстро и неодобрительно закачала головой, словно той пеняя. Лицо ее было по-азиатски смуглым и острым.

– Вот не зря мне, значит, в прошлую среду снилось, что я коз с огорода гоняю, – она поглядела на меня со значением. – Уж это завсегда к горести и слезам!

– Давайте-ка стол выдвигать, – скомандовала Прасковья, занося в избу дымящееся ведро. – Разденем скорей, пока вовсе не закоченела, не то намаемся…

Вытащили стол на середину, чистая клеенка на нем будто самой хозяйкой была приготовлена для такого вот случая. И когда обе они, Прасковья и Тося, точно соперничая друг с дружкой в расторопности, стали стаскивать с нее рубашку и кофточку, сами-то одетые тепло (даже фуфаек не скинули), я, не в силах смотреть на это, отвернулась. И с готовностью выскочила в сени за тазом, который велели принести, и копалась там подольше, хотя таз висел на виду.

Когда вернулась, то Оля уже раздетая, с одним только нательным крестиком, лежала на столе – они перетащили ее с койки и без моей помощи. Прасковья водила по телу тряпкой, а Тося, стоя перед сундуком на четвереньках, пыталась открыть маленький навесной замок – ковыряла в нем спицей.

– Только за смертью тебя и посылать, – заметила мне Прасковья и слова ее при данных обстоятельствах прозвучали зловеще. – Да ты топором по нему, – подсказала она Тосе. – Чего уж теперь сундука-то жалеть!

Замочек, и правда, пришлось сломать, чтобы достать оттуда ситцевое платье в скромную крапинку и новые, с этикеткой еще, бумажные чулки. Все это, видать, каждая старушка припасает себе загодя. Я тоже, вместе с Тосей, усердно копалась в сундуке, извлекая оттуда еще какие-то полотенца и несметное количество платков. Чтобы только подальше держаться от стола, а главным образом, от Прасковьи, от которой сейчас можно было ожидать каких угодно поручений. И точно, она подозвала меня:

– Поди-ка сюда… подотри-ка воду, вишь натекло.

Я подчинилась, принялась вытирать лужу на полу, натекшую с трупа. Ведь Прасковья даже и не трудилась покрепче отжимать тряпку.

– Готово! – сказала она наконец, тем самым приглашая нас обеих оценить ее работу.

Мы встали у стола. Тося достала из кармана очки с толстыми стеклами и на широкой резинке вместо дужек. Натянула их поверх платка, отчего сразу стала похожа на пловчиху в бассейне. Я всячески пыталась отвлечься – вот на те же очки – чтобы только поменьше смотреть на тело… Но покойники, как бы их не чурались, притягивают к себе взгляд с магнетической почти силой – не от того ли, что в такие моменты каждый будто заглядывает в свое собственное несомненное будущее?

Бледная кожа с темными ветвями вен чуть поблескивала – еще влажная от обмывания, простой алюминевый крестик светился тускло… Нитяной шнурок от него, со множеством узелков, обвивал шею, и еще какая-то полоска виднелась, лиловая… Если бы не тень от подбородка, она была бы заметней.

– А от чего она умерла? – спросила я, прервав это скорбное созерцание.

– Кто ж его знает, от чего помирают? – вздохнула Тося. – Ноги у нее болели, на живот жаловалась, я ей сныти давала и зверобою…

Прасковья сильным уверенным движением, по которому угадывалось, что ей не впервой заниматься такими делами, приподняла усопшую за плечи, а Тося с излишней суетливостью стала подавать ей что-то из белья.

– Отчего тогда у нее на шее полоса? – снова спросила я. – Вон, под подбородком?

– Полоса? – удивились обе, но толком и не поглядели, будто слишком увлеченны были – уже натягивали платье.

– Это от платка, – погодя сказала Прасковья. – Уж больно туго она всегда платок подвязывала да еще и спала в нем. Вот след и остался.

И вот когда, наконец, за окнами забрежжил слабый зимний рассвет, когда ведра и тазы были убраны, а покойница возлежала на столе полностью собранная, нарядная, со скрещенными на груди руками, цветом и худобой напоминающими куриные лапы, вот тогда только в избу ввалились люди. Сразу много людей.

6

Возглавлял их Хлебовоз, уже очень пьяный, едва державшийся на ногах. Кто-то быстро подставил ему табуретку. Плотная невысокая женщина в пуховой шали с порога, завыла в голос:

– Ой, лихоньки мне-и-и…

– Погодь, не хороним еще, – одернул ее кто-то сзади, и та враз замолкла – с серьезным, но туповатым выражень на лице.

Некоторое время и все-то постояли молча. Знакомыми зеленоватыми огоньками сверкнули где-то позади очки Почтальона. Наконец, худощавый мужчина в выцветшей добела телогрейке высупил вперед и, кашлянув, сказал:

– Сообщить ведь надо…

– А зеркало подставляли? – высунулся Почтальон.

– Натолий! Когда завтра за хлебом поедешь, зайди в правление, – продолжил мужчина в телогрейке, по тону и виду – главный среди них.

Но Хлебовоз, который к этому моменту совсем обмяк на табуретке – полы тулупа раскрылились и даже шапки не снял – вдруг вскинул голову и, обведя всех мутным взглядом, неожиданно твердо заявил:

– Я хлеба только что привез, еще и съесть не успели! Чего же попусту лошадь-то гонять?!

– Не попусту, а сообщишь, – спокойно возразил ему тот, в телогрейке.

– А чего са-а-абчать?! – взорвался Хлебовоз. – Что старуха померла? Эка невидаль! Износилась да померла, на то она и старуха. А вот ты – депутат, вот сам и поезжай!

– Эка! – заметно занервничал его оппонент. – Вспомнил чего! Уж и власть-то сколь раз поменялась, а ты все одно тростишь – депутат, депутат…

– Ну, да-а-а! Ведь ты у нас теперича – фе-е-ермер, вон кто! – с явной издевкой сказал Хлебовоз, да и вообще в репликах обоих чувствовалась давняя, застарелая вражда. – Тогда ты людями-то здесь и не командовай, а командовай у себя свиньями! Капиталист…

– Не проехать вить! Снегу-то сколь навалило… – жалобно протянула женщина, которая прежде принималась выть.

– Коська, ты лопату захватил? – не оборачиваясь спросил то ли депутат, то ли фермер, тем самым переменив тему и, заодно, проигнорировав насмешки Хлебовоза.

– Ага! – радостно откликнулся высокий, выше всех, небритый детина. – Сисяс мигом на кладбисе побегу!

– Только смотри, Коська, глубже копай! Не так, как в прошлый раз, – сказала еще какая-то женщина в фуфайке (да, впрочем, все они были в фуфайках).

– Ага! – закивал детина с неуместным энтузиазмом, похоже, он-то здесь и являлся тем классическим дурачком, который отыскивается в каждой деревне.

Снова все замолчали, и так и стояли, кучею, у двери. И чем дольше стояли, тем мрачнее и тягостнее становилось в избе. А, может, это снаружи наползала очередная туча. Во всяком случае, ощущение было такое, что вот-вот громыхнет где-то гром… Лица бирючевцев, а их, вообще, не так уж и много было – человек семь-восемь всего (точнее не сосчитать, потому что одни то и дело скрывались за спинами других), так вот, лица их тоже потемнели и какими-то одинаково недовольными стали. Только хозяйка – умытая, прибранная, точно свежее всех, располагалась на столе с таким отстраненным видом, что казалось, она тут и вовсе не при чем: зачем столпились здесь эти люди, зачем побросали свои дела?

А я вдруг с удивленьем обнаружила, что оказалась в ее изголовье одна, ведь даже и Тося с Прасковьей незаметно отошли к двери, слившись с толпою. В этой странно уплотнившейся тишине все смотрели теперь наменя, не на покойницу, словно ни к ней, ни к смерти ее не было у них ни только участия, но даже и любопытства – уж ее-то знали они, а вот на меня теперь уставились… От всего этого да, вдобавок, от спертого воздуха, я вдруг почувствовала такую дурноту, что хоть к столу приваливайся… Не знаю, что сделалось бы со мной, если б ненароком не выручил Хлебовоз.