Людмила Казакова – Сугробы (страница 8)

– Д-добрая д-душа, н-нож-жик проси-и-ила… – пробормотал он и всхлипнул, нарушив тем самым весь этот морок.

Похороны назначили на следующий день – по причине надвигающегося циклона. Об этом со значением сообщил Почтальон, ранее услыхавший прогноз по радио. Все засуетились сразу, отвлеклись от меня, напуганные, пожалуй, больше самим этим словом "циклон", нежели предстоящим снегопадом. Посторонились, пропуская к выходу Коську, чтобы тот мог немедленно бежать рыть могилу…

– Разве не положено хоронить на третий день? – спросила я Прасковью, когда мы вернулись домой.

– Положено-то оно много чего положено… – ответила она уклончиво. – Да только буря будет, это я и без радива чую. Всю ночь ныли кости, как ни повернись. И чего ее теперь зазря-то держать? Ждать некого, потому как родни у ей нету. И книжек святых нету, чтобы почитать над ней, как оно тоже положено. Их еще когда-а-а изгрызли мыши… Вон татары мустафинские, те вовсе в тот же день хоронят. Не успеет который из них помереть, а уж раз – и закопали… и ничего.

Разъясняя все это, она вытащила откуда-то маленький транзисторный приемничек и уселась за стол слушать. Наличие радио сперва обрадовало меня, но ненадолго – разобрать по нему хоть что-то было практически невозможно. Сквозь скрежет и треск едва пробивались обрывки проворной татарской речи и, вроде, скрипичного концерта.

– Юфю киляй… – вдруг произнес диктор далеким, точно с другой планеты, голосом, а Прасковья, до отказа крутнув регулятор громкости, довольная, перевела:

– Вот… Уфа, стало быть, говорит!

Я слонялась по избе в ожидании чая – чайник на плите все никак не закипал. Заглянув от нечего делать на печь, обнаружила там спящую кошку. Подтянув ее к себе, подхватила на руки. Судя по линялой шкуре, кошка была не первой молодости, но до чего тяжеленная! С глубокого спросонья она, видать, позволила взять себя, но едва очнувшись, тотчас стала вырываться, царапаться.

– Не трожь ее! – сказала Прасковья, заметив возню. – Она блохастая и сукотая.

Кошка шлепнулась на пол и, нервно подергивая хвостом, уползла под койку.

Отряхнувшись от шерсти, я достала из чемодана журнал "Космополитен" и стала рассеянно перелистывать глянцевые страницы. Этот журнал я взяла у подруги своей, Гусевой, почитать, а вот сюда захватила без спросу. Подумав, что у подруги без того найдутся в городе развлечения, тогда как мне он пригодится не только от скуки, но и для снятия стресса, как, например, сейчас.

"В качестве аперетива подай коктейль "Кир Роял", в каждый бокал налей немного ликера "Касис" и наполни его сухим шампанским… " прочитала я и вдруг представила подругу в нашей кафешке на набережной, как она надкусывает свежайший эклер… От этого видения сразу пропала охота читать. Я прилегла на койку, прикрыла глаза…

И поначалу машинально прислушивалась к словам, долетавшим до меня из приемника, вроде, татарским, но вместе с тем, и немного понятным: "автомобильлар, фотоаппаратлар, билетлар… " похоже, скороговоркой перечислялись какие-то призы, но вдруг, ни с того, ни с чего, безо всякой связи с называемыми предметами в темноте, за закрытыми веками, точно на черном экране, взвился пестрой змейкой – поясок… Тот самый то ли ситцевый, то ли сатиновый кушачок, который валялся на полу возле кровати, а я потом перекинула его через спинку… ведь такие полосы, как у нее на шее, остаются после удушения, их еще называют странным словом… странным… стран… странгуляционная полоса! И частенько упоминают в карманных детективах… Что бы там ни говорили эти бабки, Прасковья с Тосей, но вряд ли такой след получился бы от платка, как туго его ни завязывай. По их словам, получается, что она могла чуть ли не сама себя удушить?! Но если дальше в этом направлении размышлять, тогда кто-то другой мог сделать это. Задушить ее этим поясочком…

Вздрогнув, я открыла глаза – надо мной стояла Прасковья. Как неслышно она подошла.

– Все ли ладно с тобой? – спросила, как-то особенно всматриваясь.

– Да…

– Чего же тогда разлеглась? Помои вынести надо.

Когда я вышла во двор, все небо было усыпано звездами – будто толченым стеклом. Звонко, с таким же стеклянным звуком, похрустывал и снег. Ничто не намекало на приближение какого-то там циклона. Помои, как подсказала Прасковья, я выплеснула прямо посреди улицы (а в сторону и невозможно было шагнуть, не увязнув). От черной дыры, которая образовалась в снегу, понесся к небу легкий кисловатый дымок – к самым звездам…

И вспомнилось, как вчера в такое же, примерно, время, я провожала за ворота бедную Олю. "Прощай, прощай, милая", – сказала она, и какой-то особый смысл чудился сейчас в этих словах. Хоть и ковыляла она, опираясь на палочку, но все же не создалось впечатления, что на последнем была издыхании. Отсюда, с улицы, хорошо виден был ее домишко с черными окнами. Хоть бы свечку ей оставили, жмоты! – подумала я с внезапной неприязнью сразу ко всем бирючевцам.

На ужин, долгожданный ужин, Прасковья нарезала толстыми кубиками сала, хоть и крепко просоленного, но, однако, все равно заметно прогорклого. Она и сама-то жевала его с трудом, беспрестанно отрыгивая, чем усугубляла отвратительность этой нашей трапезы. Но вдруг соскочила с места, накинула фуфайку.

– Я к Оле сбегаю, – пояснила кратко. – Проведаю, как она там!

Принюхиваясь и морщась, я все же ела сало, попутно размышляя о том, как же просто все у них получилось: утром в постели находят умершего человека, пусть даже преклонных лет, но который накануне еще ходил по гостям, и сразу спешат похоронить – не осмотрев, как следует, никуда, действительно, не сообщив, не проведя никакого мало-мальского расследования. А ведь могли остаться следы, на крыльце и на дворе могли остаться! Потом-то их, конечно, уже затоптали… чего это ей вздумалось побежать сейчас туда?

Из-под койки, привлеченная запахом сала, выползла кошка, и уставясь на меня злыми сощуренными глазами, хрипло замурлыкала. Я бросила ей кусочек, и она неожиданно ловко, как собака, подхватила его на лету.

Где-то через полчаса вернулась Прасковья – с большим полиэтиленовым пакетом под мышкой.

– А для кошки сала я не припасала! – с порога сделала замечание, еще и в рифму. – Крыс пускай ловит!

– Ваша соседка, она, что, так и будет там одна всю ночь? – спросила я, отгоняя кошку щадящим пинком. – Почему никто не остался с ней?

– Кому оставаться-то? Некому… сами-то все хворые насквозь, а тут просиди-ка ночь в нетопленной избе! Тебя разве послать, раз заботишься. Ты молодая…

– Что вы! – ужаснулась я, а она засмеялась.

– Ага, боишься упокойников-то?!

То есть, пошутила так, по-своему, по-прасковьиному, хотя с нее сталось бы и взаправду послать… Перед тем, как лечь спать, она закрыла на крючок дверь и углем нарисовала на ней небольшой крестик.

– Это чтобы Оля не вошла, – сказала запросто. – Всегда ко мне заходила, придет и сидит допоздна, полуночница… И теперь, по-привычке-то, кабы не зашла.

Выходило, что и сама боялась, раз такую нелепицу выдумала. Некоторое время мы лежали в темноте молча, хотя обе не спали. Где-то в подполе скыркала мышь, а может, и похлеще – крыса… Кошку Прасковья на ночь выгнала, прямо с печки выкинула на мороз.

– А что, – вдруг заговорила она, – вот у нас в войну вакуированные жили, и была у них Фая такая… Она почти сразу, как приехала, померла. Так вот, она с кладбища к своим детям приходила, двое остались у ей. Люди видели… – она помедлила, точно поджидая моей какой-нибудь реплики, но я не откликнулась.

– После-то и дети померли, обои враз свернулись. Ровно их она увела! А вот со мной тоже случай был. В лес я ходила за черемухой. Одна ходила, не боялась никого. Вот спилила, а у меня пилешка с собой была, большую черемошину – вся, как есть, усыпана ягодой крупнущей! Такой боле ни разу не попадалось. И только села обирать, как из кустов-то и выходит – худой, рожа серая, а рот точно синим обведен. Одежа клочьями. Глядит и не говорит ничего. Мне бы бежать да черемухи жалко. И тогда – откуда только духу набралась! – сама спросила: "Ты, мол, кто?" "Лесничий", – отвечает, а я пилешку-то ухватила крепше. "Нет, – говорю, – никакой ты не лесничий, лесничий-то у нас вот кто!" (Тарас тогда у нас был лесничим). И тут он сразу как сжался, скорчился, ровно варом его обдала, попятился назад, в заросли, и пропал… Вот кто он был?! Говорили тогда, что по лесам дезертиры бегали, да только я знаю одно – упокойник он был!

Какое подходящее выбрала время, – подумала я, – для таких вот старшилок. Глухая ночь, а в соседнем доме, рядом совсем, лежит покойница, безо всякого присмотра. Хороший сюжет для триллера… Вот она уловила давеча мой испуг, посмеялась даже надо мной, а теперь сочиняет небылицы, чтобы побольше страху нагнать.

– Или вот еще было, – продолжала она с воодушевлением, как если б, и в самом деле, задалась такой целью – настращать. – Померла тоже как-то старуха…

Это было слишком, это был перебор. Я не желала больше слушать никаких рассказов про покойных старух, мне достаточно было сегодня одной! И потому я, для себя самой неожиданно, взяла да перебила ее.

– Спокойной ночи, Прасковья Егоровна! – хоть и слабеньким получилось голосом.

И тотчас обмерла от своей дерзости – тишиной, точно свинцом, затопило избу, даже мыши перестали скрестись… Я знала Прасковью совсем недолго, но уже успела причислить ее к тому разряду легковозбудимых людей, которые могут прийти в ярость от любого пустяка, а уж от такой-то выходки и подавно. Однако на этот раз она, видимо, решила отложить отместку на потом, повременить, потому как вскоре с соседней койки послышался мерный свирепый храп. А мне отчаянно захотелось пить, ведь на ночь не следовало наедаться салом.