Людмила Ильинская – Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье (страница 30)
Вергилий также делает основателем Эгесты (Акесты, как он её называет) не Эгеста-Акеста, а Энея. Но поэт мотивирует постройку города необходимостью расселить тех из спутников Энея, чьи суда уничтожил пожар, присоединив к ним стариков и женщин, утомленных бесконечными плаваниями (V, 711–717). Таким образом, не для Эгеста (Акеста), а для решивших остаться троянцев закладывает Эней на земле «троянца по крови» (I, 550) Акеста город, которому из расположения к Акесту дает его имя (V, 718, 746 и след.). По-иному, чем у Дионисия, выглядит у Вергилия и сама картина основания города: Эней проводит плугом границу, вносит в списки имена тех из своих спутников, кто изъявил желание остаться, распределяет жилища, а Акест тем временем дает новому царству законы. После девятидневного пира (V, 762 и след.), поручив друзей Акесту и принеся положенные жертвы, Эней отплывает в Италию (V, 771 и след.). Таким образом, если у Дионисия речь шла о реальном строительстве городов, занявшем всю зиму, то у Вергилия — лишь о ритуале закладки города, по завершении которого троянцы отплывают, предоставив непосредственное строительство Акесту.
Иначе, чем у Дионисия, представлена и взаимосвязь Энея и Эгеста. Вергилий не делает своего Акеста товарищем Энея по несчастью. Сын бога сицилийской реки Кремиса и троянской женщины, Акест радушно встречает Энея и его спутников не потому, что знает их лично по Троянской войне, а в намять об очень давнем родстве: он, как и Эней, потомок Дардана (V, 711) и, значит, «троянец по крови» (I, 550).
Рядом с Акестом у Вергилия появляется фигура его ровесника Энтелла — эпонима города Энтеллы, встречающегося, помимо Вергилия, лишь у его современника Гигина. Характеристика Энтелла позволяет уточнить, к какому времени относит поэт их появление в Сицилии. Оба героя уже далеко не молоды (V, 391), и оба состарились в Сицилии — Акест напоминает другу о том, как он был славен и известен во всей Тринакрии. Оба знали Эрикса — на их глазах разворачивался поединок сиканского героя с Гераклом (V, 391 и след.). Уже это ставит Эгеста и Энтелла вне контекста Троянской войны, вводя в поколение Эрикса и Геракла. Что же касается Элима (по Вергилию, Гелима), у Дионисия неразрывно слитого с Эгестом, он, напротив, хронологически оторван от него и охарактеризован как тринакрийский юноша, принимающий участие в устроенных Энеем состязаниях (V, 300).
Вряд ли Вергилий был инициатором внесения таких изменений в общепринятую версию. Ведь для сюжета поэмы принципиального значения они иметь не могли. Скорее всего, он просто взял другой, чем Дионисий, вариант из той обширной антикварно-исторической литературы, зависимость от которой поэта подчеркивали его комментаторы Сервий и Макробий.
От традиции этой сохранился до нашего времени лишь труд Дионисия Галикарнасского, но о широком диапазоне вариантов в антикварной литературе конца республики — начала империи свидетельствует и сам текст Дионисия Галикарнасского, и труд младшего современника Дионисия — Страбона, писавшего свою «Географию» немногим позднее «Римских древностей» Дионисия. К этому времени в легенде об Энее уже сложились определенные стандарты (в частности, путь Энея почти все авторы доводили до Италии), но в рамках этих стандартов отдельные детали излагались не идентично. Вариант легенды об Эгесте и Элиме у Страбона отличается от вариантов и Дионисия Галикарнасского, и Вергилия. Он разъединяет пути этих героев: Элим у него — спутник Энея (VI, 1, 3; VI, 2, 1), а Эгест несколько неожиданно «привязан» к греческому герою Троянской войны Филоктету, осевшему после победы греков над Троей на земле Италии, в той области, где в пору великой греческой колонизации возник Кротон. Оказавшийся одним из тех участников троянской эпопеи, кого, как рассказывали греки, при возвращении на родину отнесло бурями на чужбину, этот Филоктет посылает часть своих спутников во главе с троянцем Эгестом в земли Сицилии, и они то ли основывают Эгесту (VI, 2, 5), то ли укрепляют уже существующий город, дав ему имя своего предводителя (VI, 1, 3). А вскоре после этого в Эгесту прибывают Эней и Элим и, овладев Эриксом и Лилибеем, называют реки возле Эгесты троянскими именами — Скамандр и Симоэнт (XIII, 1, 53).
В сведениях, приводимых Страбоном, обращает на себя внимание не только то, что Элим и Эгест действуют независимо друг от друга, но также и тот факт, что у географа нигде не фигурирует этноним «элимы», хотя имя Элима как спутника Энея ему известно.
Между тем Страбон, известный своей исключительной тщательностью, обычно не пропускал при описании местности названий даже самых незначительных племен, в том числе и сошедших с исторической сцены. Поэтому отсутствие этнонима при наличии имени героя-эпопима могло означать только одно: во времена Страбона на территории Сицилии не было парода с таким названием, хотя незадолго до Страбона Дионисий Галикарнасский утверждал, что троянцы оставили след своего пребывания в Сицилии, взяв имя элимов из уважения к царской крови Элима (I, 53). Видимо, это место труда Дионисия носило чисто антикварный характер. Ведь Цицерон, исполнявший свою квестуру как раз в Западной Сицилии в 75 г. до н. э., почти за полстолетия до начала работы Дионисия над «Римскими древностями», никаких элимов не знает. Аналогичная тенденция полного игнорирования элимов наблюдается и у Вергилия: он не только не вводит элимов в свою поэму, но и самого Элима превращает в малозначимого тринакрийского юношу Гелима, не прославившегося ничем, кроме участия в устроенных Энеем поминальных состязаниях в честь Анхиза (V, 300 и след.).
Отсутствие в римское время названия «элимы» подтверждает два столетия спустя и знаменитый греческий ученый-путешественник Павсаний, описавший исторические и культурные достопримечательности греков. Сообщая о населении Сицилии, он, кроме греков и римлян, называет сиканов, сикулов и фригийцев (I, 14, 2; V, 25, 6), употребляя слово, уже у Вергилия ставшее синонимом троянцев.
Таким образом, к концу республики — началу империи от первоначальной, зафиксированной в VI–V вв. традиции об Эгесте, Элиме и элимах сохранилась лишь связь с Троей. Троянское происхождение заселявшего Западную Сицилию народа и троянское основание Сегесты принимают все авторы — независимо от того, предлагают ли они, как Дионисий Галикарнасский, говорить о троянцах, покинувших во главе с Элимом и Эгестом Трою незадолго до её падения и принявших на сицилийской земле имя своего предводителя, или, как Вергилий, считать, что Эней застает в Сицилии поселившихся там задолго до Троянской войны (или даже живших в пей от рождения) потомка Дардана Акеста, сына местного бога и смертной троянской женщины, и его сотоварища Энтелла, или, наконец, как Страбон, утверждать, что Эней, прибыв вместе с Элимом из Трои, застает в Сицилии троянца Эгеста, посланного туда из Кротона ахейцем Филоктетом во главе части его спутников. И все три автора связывают возникновение города Эгесты с троянцами, в той пли иной форме соединяя его с именем Эгеста. Но в отличие от авторов V в. до н. э. и у Дионисия, и у Вергилия город строит Эней, хотя и на земле Эгеста (по Дионисию — для заселивших Сицилию троянцев Элима, по Вергилию — для своих спутников, лишившихся из-за пожара кораблей, но при участии Эгеста-Акеста). Лишь Страбон делает основателем города непосредственно Эгеста, да и то не совсем ясно, строит ли он город или укрепляет уже существующий.
Интересно, что у всех трех авторов конца республики — начала империи, хотя и в разной форме, подчеркивается ведущая роль Эгеста, но не Элима. Дионисий дружеский приём Энея в Сицилии соотносит именно с Эгестом. Страбон превращает Элима в спутника Энея, вместе с пим прибывающего в земли, уже освоенные Эгестом, и вместе с Энеем их покидающего, что само по себе уже исключает возможность дать имя Элима народу, с этим героем фактически не связанному. Тем более не имеет никакого отношения к Элиму название народа у Вергилия — в его поэме это рядовой тринакрийский юноша. Таким образом, снижение значимости этого героя и постепенный отказ от связи его с именем народа — устойчивая тенденция, фиксируемая авторами, жившими в период, когда с этнической карты Сицилии этот народ фактически исчез. Вместе с тем с Сицилией все три автора связывают Эгеста, не теряя при этом и троянских корней героя: у Вергилия — через отца, сицилийского речного бога; у Дионисия Галикарнасского, несмотря на троянское происхождение обоих родителей, — по праву рождения и воспитания в Сицилии; у Страбона — непонятное решение ахейца Филоктета поставить во главе отправленных в Сицилию ахейцев именно троянца также свидетельствует, хотя и косвенно, что и в этом варианте мифа Эгест мыслился как имеющий какое-то отношение к Сицилии.
Подводя итоги античной традиции об элимах, следует отметить, что она развивалась в общем русле традиции о переселениях после падения Трои: сначала, очень недолго, самостоятельно, затем — полностью растворившись в преданиях об Энее и утратив собственную специфику.
В литературе нового времени интерес к элимам долгое время был невелик — не только из-за скудости и спорности сведений источников, но и ввиду незначительной роли этого народа в жизни как греческого, так и римского населения Сицилии. Занимавшие ограниченную территорию и не вступавшие в конфликты с соседями, элимы не волновали современных исследователей тайной своего происхождения, хотя, может быть, в общей проблеме миграций древнейших пародов вопрос об их судьбе заслуживает не меньшего внимания, чем проблема происхождения этрусков, пользующихся репутацией «загадочного народа».