Людмила Ильинская – Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье (страница 29)

Раскопками Л. Бернабо Бреа на Эолийских островах установлен резкий разрыв между слоями средней и поздней бронзы, отделенными друг от друга следами пожаров: около 1250 г. до н. э. на самом крупном из островов, Липаре, исчезли поселения средней бронзы и появились поселения, не похожие ни на местные, ни на сицилийские, зато прекрасно вписывающиеся в облик культур Апеннинского полуострова. Первооткрыватель связал эту культуру поздней бронзы с преданием о вожде авзонов Липаре, дав ей название авзонской[287].

Так же и в Сицилии примерно в то же время (около 1230 г. до н. э.) происходит смена археологических культур. Правда, новая культура Сицилии отличается от предыдущей не появлением новых элементов, сходных с италийскими (как на Липаре), а тем, что совершенно исчезают поселения средней бронзы, расположенные удобно, но не защищенные природой, а поселения поздней бронзы возникают на совершенно новых, нередко экономически неоправданных, зато имеющих естественную защиту местах. Находки керамики свидетельствуют, что эти выросшие на высотах укрепления принадлежат тому же досикульскому населению. Значит, оно вынуждено было покинуть равнину из-за грозившей опасности. Единственным местом, откуда она могла в то время исходить, был Апеннинский полуостров — та самая Италия, с которой древние авторы связывали движение в Сицилию и на Эолийские острова сикулов, авзонов, моргетов[288].

Вместе с тем отсутствие археологических следов пребывания в Сицилии италийских племен в момент появления авзонов на соседней Липаре наводит на мысль, что сикулы, переправившись через пролив и создав угрозу местному населению, не были, однако, настолько многочисленны, чтобы заполнить собой значительный по размерам остров, подобно тому как другая их ветвь заселила небольшую Липару. Только около 1000 г. до н. э. на Сицилии были засвидетельствованы первые следы присутствия апеннинских народов, да и то эти следы не могут быть приняты во внимание, потому что поселение, где они обнаружены, лежало непосредственно напротив Эолийских островов и входило в русло авзонской культуры соседней Липары. Вне сферы влияния Липары первые хижины чисто италийского типа, сопоставимые с хижинами Палатина, удалось найти на холме, где впоследствии возникла греческая колония Леонтины[289]. Но раскопки на этом месте не могли дать твёрдой уверенности в том, что элементы италийской культуры были внесены в Сицилию непосредственно из Италии, а не через соседние острова: ведь традиция располагала Леонтины на месте древнего Ксуфа, основание которого, как сообщает Диодор (V, 8, 2), приписывалось выходцу из Липары Ксуфу, считавшемуся сыном Эола. Уверенность дали только раскопки Моргантины — их результаты подтвердили связь города с моргетами античной традиции. В XI в. до н. э. в истории этого поселения наступила фаза апеннинской культуры, особенно заметная по керамике, сходной и с авзонской керамикой Липарских островов, и с чисто италийскими образцами[290].

Ключ к пониманию такого хронологического разрыва между появлением первых твёрдых следов италийцев на Липарском архипелаге и в Сицилии дает внимательное изучение авзонской культуры Липары. Опираясь на полученный археологический материал, Л. Бернабо Бреа выделил в эволюции авзонской культуры две фазы: Авзоний I (1250–1150) и Авзоний II (с 1150 до середины, если не до конца, IX в. до н. э.). При этом культура Авзоний II, хотя и содержит немало черт, характерных для Авзония I, отличается, однако, от предшествующей многими элементами, в частности керамикой и типом хижин, сходных с хижинами Палатинского холма. Второй период авзонской культуры, представленный значительно большим числом хижин на акрополе Липары, шире засвидетельствован и в том поселении на противолежащем берегу Сицилии, где нашли самые древние в Сицилии следы италийцев[291]. Материалы Леонтин[292] и Моргантины[293] сходны именно с материалом этого периода.

Все это позволяет думать, что вторая волна италийского нашествия, обрушившаяся на Сицилию и Эолийские острова, была намного значительней первой. На маленькой Липаре она может быть четко датирована серединой XII в. до н. э. (временем между 1170 и 1130 гг.). Для расселения второй волны пришельцев в Сицилии, занимающей площадь более 25 тыс. кв. км, потребовалось время. Поэтому, видимо, Фукидид и пишет не о времени вторжения, а о времени, когда сикульское население уже заняло, оттеснив сиканов, все плодородные земли Сицилии.

Таким образом, археология показывает, что интервал между первой и второй волнами вторжений из Италии составляет — если перевести его на принятый в древности генеалогический счет времени — как раз те три поколения, которые образуют хронологический разрыв у Гелланика. Значит, не следует отметать ни одного из двух сообщений древнего историка, но надо учитывать возможность сдвига во времени: два вторжения с Апеннинского полуострова могли остаться в памяти потомков как единое воспоминание о появлении в Сицилии нового населения. Сохранился в преданиях и тот факт, что вместе с потоком сикулов из Италии прорвался небольшой ручеек элимов, вытесненных, как и сикулы, более удачливыми соседями. Если допустить такую возможность, то общая картина движения элимов, по Гелланику и Фукидиду, может быть реконструирована следующим образом: покинув пределы Троады (Гелланик, Фукидид), элимы сначала оседают в Италии (Гелланик), но скоро оттесняются оттуда местными племенами в близлежащую Сицилию (Гелланик), где занимают пограничную с сиканами землю (Фукидид) и основывают города Зрик (Фукидид) и Эгесту (Гелланик, Фукидид).

Сведения Гелланика и Фукидида, восходящие к сицилийским источникам и, следовательно, к местной сицилийской традиции, — основа всех последующих рассказов об элимах, постепенно обраставших легендарными подробностями, которых не было ни у Гелланика, ни у Антиоха Сиракузского (насколько можно судить по оставшимся фрагментам их сочинений), ни у Фукидида, писавшего одновременно с Антиохом и широко использовавшего его труд в своём экскурсе в прошлое Сицилии.

У греческих авторов последующего времени традиция, связанная с народом, не имевшим для греческих колонистов большого значения уже потому, что он был немногочислен и занимал земли, входившие в орбиту не греческого, а пунийского влияния, не разрабатывается. В столетие, разделяющее Фукидида и Тимея, нам вообще неизвестны авторы, хотя бы упоминающие этот народ и относящиеся к нему предания. А когда вновь появляются сообщения об Элиме — эпониме народа элимов — и Эгесте — эпониме основанного этим народом города — мифологическая традиция, с ними связанная, не только не дополняется новыми подробностями, но скорее затушевывается по мере роста популярности легенды о другом троянском герое, Энее, о передвижении которого на Запад сообщалось вначале ничуть не более конкретно и ничуть не более полно, чем о передвижении Элима и Эгеста.

Не украшенные первоначально никакими подробностями, оба предания, в равной мере отражавшие реальный или вымышленный путь части троянцев, обрели разную судьбу в соответствии со значимостью тех городов, раннюю историю которых они объясняли. И по мере того, как обрастала живописными подробностями легенда об Энее в Лации, остальные предания, построенные на связи Трои с западными землями, отходят на второй план. Легенда об Элиме и Эгесте поглощается основной легендой об Энее, становясь её составной частью.

Характерно, что уже у Ликофрона (III в. до н. э.) в поэме «Александра» (так именует поэт дочь троянского царя Приама Кассандру) Элим действует не самостоятельно, а в кругу прочих героев, утешающих Энея во время погребения Анхиза,[294]. Поскольку Ликофрон опирался на «Сицилийскую историю» своего современника Тимея[295], самый читаемый в древности труд по Сицилии, можно установить точное время утраты легендой об Элиме самостоятельного значения — это первая половина III в. до н. э. К I в. до н. э. предания об Элиме и Эгесте вне связи с Энеем, видимо, уже не мыслились. К этому времени традиция о происхождении небольшого народа Западной Сицилии, давно уже ставшей провинцией Рима, занимала столь второстепенное место, полностью поглощённая легендой о прародителе Рима, что даже сами жители Эгесты (Сегесты, как её стали называть, будто бы для того, чтобы избежать неприятной ассоциации с латинским словом «egestas» — бедность) вели своё происхождение не от Эгеста, а от Энея. Во всяком случае знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, общавшийся с сегестянами во время своей квестуры в Сицилии, говорит о Сегесте как о городе, основанном Энеем, и даже не упоминает ни Элима, ни Эгеста.

Эти имена в I в. до н. э. были известны лишь эрудитам, специально изучавшим прошлое, — таким, как Дионисий Галикарнасский, Вергилий или Страбон. В общественном же сознании не только римлян, но и жителей римской провинции Сицилии прошлое Сегесты слилось с судьбой популярного героя Энея. И даже Дионисий Галикарнасский, подробно рассказывая о судьбах Элима и Эгеста, предпочитает у истоков города поставить Энея, хотя и знает об Эгесте.

Согласно Дионисию, Эгест и Элим, покинувшие Трою незадолго до Энея, прибывают в Сицилию на трех кораблях и обосновываются близ Кремисы. Местное синайское население дружески предоставляет им земли вдоль этой реки; ведь Эгест не был для них чужаком — он «воспринял язык и нравы страны», ибо родился и вырос в Сицилии, где оказались его родители, вынужденные покинуть Трою ещё в царствование Лаомедонта, и вернулся на родину отцов лишь в правление преемника Лаомедонта Приама (I, 47). Когда в Сицилии высаживается, в свою очередь, Эней, он застает там Элима и Эгеста и сначала основывает для них два города — Элиму и Эгесту, в которых оставляет часть своего войска (I, 52), а затем проводит в Сицилии остаток года и следующую зиму, «строя города для элимов, которые были в Сицилии» (I, 63).