Людмила Ильинская – Легенды и археология. Древнейшее Средиземноморье (страница 12)
После Диодора предание о Дедале и Миносе в Сицилии не получило дальнейшей разработки, хотя ссылки на те или иные события, связанные со столицей Кокала и убийством в ней Миноса, встречаются у Страбона[111], Овидия[112], Харакса[113], Павсания[114], Гиппострата[115], Стефана Византийского. При этом впервые во II в. н. э. сначала у Харакса, а затем и у Павсания появляется расхождение с другими авторами относительно названия столицы Кокала — оба автора именуют её не Камином, а Иником. Что версия эта принадлежит Хараксу, ясно из словаря византийского эрудита Стефана, где указан и тот и другой город. Он сообщает, что Камик — город, «в котором Кокал властвовал над Дедалом», и тут же приводит мнение Харакса: «Харакс же называет его Иником»[116]. Об Инике в словаре сказано, что это город Сицилии и что Геродот «называет его Инихой»[117].
При всех отличиях деталей мифа в изложении его разными авторами сохраняется костяк, сводящийся к предельно простому сюжету: Дедал бежит от Миноса, прибывает в царство Кокала; Минос, настигнув беглеца в столице Кокала Камике (или Инике), погибает. Кроме того, Геродотом и Диодором к этому сюжету добавлен рассказ о судьбе критского войска, прибывшего в Сицилию вслед за критским царем (согласно Геродоту) или вместе с ним (согласно Диодору) и вынужденного остаться в западных землях (в Южной Италии — по Геродоту, в Сицилии — по Диодору) из-за гибели кораблей (по версии Геродота уничтоженных бурей, по версии Диодора — местными жителями). К основной сюжетной линии добавлены некоторые мотивы, широко распространенные в фольклорах разных народов.
Это прежде всего рассказ о гибели Миноса в кипятке (Филостефан, Каллимах, Аполлодор, Диодор, Овидий), у ряда авторов дополненный такой деталью, как участие в убийстве Миноса дочерей Кокала (Филостефан, Каллимах, Аполлодор), у других же авторов присутствует только деталь о дочерях (Павсаний, Гиппострат). Напротив, очень редко появляется эпизод с раковиной, который в отличие от постоянно варьируемого в разных мифах мотива возрождающей («живой») и умерщвляющей («мертвой») воды выглядит столь искусственным, что создается впечатление о внесении его Софоклом для нагнетания драматического напряжения в сцене, раскрывающей тайну пребывания Дедала у Кокала. Кроме Софокла, эпизод этот встречается в дальнейшем лишь у Аполлодора. Но характерно, что и остальные драматические подробности, включая столь излюбленный эпизод с кипятком, мы обнаруживаем только у авторов, писавших после постановки «Камикейцев» Софокла, хотя по своей новеллистичности они настолько соответствуют стилю Геродота, что их отсутствие у него кажется неестественным. Именно поэтому можно высказать предположение, что не исключена прямая доработка сюжета Софоклом, который, однако, так умело учел законы мифотворчества, что ранний, известный нам по Геродоту вариант легенды (восходивший, скорее всего, к первым сицилийским историкам) полностью растворяется в более драматическом рассказе Софокла. Может быть, именно поэтому у Диодора, ближе других стоящего к местной сицилийской традиции, впервые после Геродота дополнительные мотивы минимальны: нет ни дочерей Кокала, ни тем более раковины, но зато более детально разработан рассказ о дальнейшей судьбе оставшихся в Сицилии критян, передававшийся Геродотом в несколько беллетризованной форме.
Что касается судьбы Крита после гибели Миноса, то о ней сообщает Геродот, излагая предание, услышанное им от потомков тех самых пресиев, которые не участвовали в сицилийском походе: на опустевший остров переселились другие народы, главным образом эллины. И датирует он это событие временем за три поколения до Троянской войны[118]. Близкую хронологию дают фактически и другие легенды, единодушно связывая конец критской талассократии с концом жизни Миноса, отодвинутой от Троянской войны на те же три поколения (Приам и Нестор, бывшие совсем юными в момент победы Геракла над сыновьями Миноса, стали глубокими старцами ко времени Троянской войны; современники старости Миноса — отцы или деды участников сражений йод стенами Трои).
После возвращения критян, бывших союзниками Менелая, утверждает Геродот (VII, 171), остров вторично опустел из-за начавшегося там мора, и современное Геродоту население Крита, по его мнению, — это уже третий поток, объединившийся с остатками прежних обитателей острова. Отнюдь не напоминавшие сподвижников Миноса или героев Троянской войны, они были известны как жители острова, ничем не примечательного, кроме разве некоторой отсталости по сравнению с остальным эллинским миром.
Когда в ходе раскопок Артура Эванса это далёкое и забытое прошлое Крита начало «возвращаться» из легенд в реальную историю, мифы, с ним связанные, вписавшись в общую картину крито-микенской эпохи, прекрасно дополнили тот археологический материал, который составил прочную основу, позволившую в самих этих мифах увидеть своеобразный исторический источник, хотя и нелегкий для интерпретации. И общая картина, воссозданная творцами мифов, и отдельные вплетающиеся в неё предания оказались стоящими на твёрдой почве фактов. Лишь один миф из всего критского цикла — о сицилийской экспедиции Миноса — долгое время не находил достаточно убедительных археологических параллелей, которые позволили бы уверенно выделить в нём историческое зерно.
В начале нашего столетия наука располагала ещё слишком скудным археологическим материалом, чтобы решить проблему о реальности контактов восточно- и западносредиземноморского миров. И не случайно в конце прошлого века знаменитый итальянский исследователь древнейших слоев Сицилии П. Орси, обнаружив вокруг Сиракуз отдельные фрагменты микенских сосудов, первоначально предположил, что занесли их туда финикийцы[119], хотя плавания финикийцев на Запад в крито-микенское время зафиксированы не были. Предубежденности ученого мира относительно существования контактов Гесперии с далёкой от неё Эгеидой способствовало и то, что среди множества найденных на Крите предметов были вещи из Египта, Двуречья, земель Ханаана, но ни одной — западного происхождения[120].
Всю первую половину XX в., насыщенного интенсивными поисками и венчающими их блестящими находками на Крите и в центрах Пелопоннеса, археологическая карта древнейшей Сицилии в сущности почти не менялась. Ещё три десятилетия назад французский исследователь Ж. Берар, тщательно изучавший традицию, связанную с легендарной колонизацией[121], был одинок в стремлении идентифицировать относящиеся к этой колонизации места. Его гипотезы наталкивались на скептицизм Э. Пайса, разделяемый большинством исследователей, расценивавших подобные гипотезы как чистую фантазию. Даже в 1959 г., почти десятилетие спустя после открытий на Эолийских островах, казалось возможным утверждение одного из ведущих историков древности, Л. Парети, что «отсутствует какое бы то ни было доказательство стабильных расселений микенцев и минойцев в Сицилии, а приводящиеся на основе легенды свидетельства о пребывании Миноса на острове лишены убедительности»[122].
Чтобы как-то осмыслить происхождение мифа, явно выбившегося из круга критских мифов, уже вписавшихся в древнейшую историю Средиземноморья благодаря Археологическим параллелям, прибегли даже к весьма хитроумному построению. Миф о Кокале и гибели Миноса в Сицилии стали рассматривать как попытку населения греческой колонии Гелы (выведенной в Сицилию в VII в. до н. э. критянами) объяснить взаимоотношения 6 местным сиканским населением, вытесненным на юг Сицилии[123].
Когда раскопки на Эолийских островах подтвердили реальность микенского присутствия в западных землях, стало возможным вернуться к легенде о критянах на новой основе. Исследования мест, связанных с легендой, начались в Сицилии с поисков столицы Кокала — неприступного Камика.
Прежде всего обратили внимание на скалу Сан-Анжело-Муксаро к северо-западу от Агригента, в долине Платани. Извилистые и узкие «дедаловы» дороги, ведущие на вершину скалы, узкий вход, допускавший защиту силами нескольких воинов, — все это вполне соответствовало античным описаниям древнего Камика. Тогда вспомнили, что ещё в начале века П. Орси открыл неподалёку от этого места, наверху одной из гор, несколько могил бронзового века, не построенных, как это характерно для Сицилии того времени, а выбитых в скале[124]. Могилы эти и по круглой форме, и по грандиозным размерам сравнимы с аналогичными могилами, раскопанными к своё время Генрихом Шлиманом в Микенах. Микенскими, а не критскими... Но ведь и Дедал в греческом мифе, занесённый волею случая на Крит, не считался критянином. Миф делает его родиной Афины. Значит, если в основе мифа о Дедале лежит какое-то историческое зерно, то и созидательная деятельность, которую приписывают ему сначала на Крите, затем в Сицилии, должна носить печать не критской, а микенской специфики.
Одновременно с переосмыслением результатов прежних раскопок на горе Сан-Анжело-Муксаро археологическое исследование окрестностей Агригента дало и новые материалы. Из открытий, которые могут пролить свет на проблему эгейских связей этого района, особенно интересен грот горы Крона (Монте Кронио), получивший название «паровые печи»[125]. Почти в недосягаемой пропасти, насыщенной водяными парами, обнаружили большую группу сосудов позднемедного века. Видимо, культовый склад возник в каких-то других геологических условиях. Открытие косвенно подтвердило историческую основу легенды о пребывании Дедала в царстве сиканов: ведь легенда приписывает гениальному мастеру и сооружение в горе «паровых печей» с лечебными целями.