Людмила Горелик – Нефритовая лошадь Пржевальского (страница 9)

– Здорово, Витя! – настороженно ответил старик и пожал протянутую руку. – А чего ж к нам-то? Мальчика искать? Или еще случилось что?

– Да уж случилось, дядя Гриша! Соседку твою, учительницу, Наталью Ивановну, убили! Сейчас в дом пойдем, зови жену – понятыми будете.

Дядя Гриша, вымолвив непечатное слово, побежал в дом. На бегу он прихрамывал и как-то бултыхался, но бежал быстро. Еще через две минуты он выбежал с женой. Та, переваливаясь, бежала за ним. Она была полная, в фартуке поверх рябенького ситцевого платья, с гладко забранными на затылке седыми волосами, с двойным подбородком и испуганными глазами.

– Печник, это печник, – суетливо и одышливо говорила она, пока все шли к соседнему дому. – Он сразу мне не понравился, гопник этот приблудный. Смурной какой-то, грубый. Такой… прямо-таки страшный, как бандит какой. Я Ивановне сразу сказала: «Зачем ты его берешь невесть откуда – может, из поселковых кто возьмется, сделает…»

– Тише ты! – оборвал ее муж. – Чего не знаешь – не говори. Еще неизвестно никому, что там случилось, а ты уже все знаешь. Самая умная!

– Ну а что еще? – возражала жена. – Что еще может быть? – и она оглядывалась на полицейских, ища поддержки.

Полицейские, Потапов, Шварц молчали, не вмешивались в семейный спор. Милые бранятся – только тешатся.

Дверь в дом Натальи Ивановны оказалась незапертой. Витя, старший из полицейских, просто толкнул ее, она и открылась. Вслед за полицейскими вошли и они четверо. Хотел войти и Дунай, но его не пустили. Собака, однако, не обиделась, побежала куда-то по пустынной улице, виляя хвостом.

В доме была, конечно, разруха, но обыкновенная – какая и бывает всегда при большом ремонте. Входная дверь открывалась сразу в кухню. Та была большая, просторная, даже по нынешним временам, однако судить об удобстве не приходилось, поскольку все помещение находилось в разрухе. В центре помещения обращала на себя внимание разобранная до фундамента печь, полы возле нее тоже были развалены. В углу стояла небольшая кладь из кирпичей, рядом мешок с цементом… Кухонный стол, шкафчик сдвинуты куда-то в сторону. Витя отодвинул тяжелую запыленную портьеру со старомодными бомбошками, за ней находилась комната, тоже большая. Там было почище, поаккуратнее, хотя порядком это назвать было нельзя: посреди комнаты лежал на полу боком большой фикус, рядом стояла кадка от растения, земля из нее была высыпана на расстеленные рядом газеты… В остальном комната как комната.

Полицейские устроились за столом писать протокол, а Потапов вдруг разразился вопросами:

– Что ж хозяйка фикус такой красивый не пожалела? Из кадки вытряхнула, а не пересадила, бросила?.. Что за спешка такая у нее была, что уехала, фикус в новую землю не посадив?

– Ивановна аккуратная… была. Фикус свой она любила, – ответила Дондукова. – Вряд ли б она фикус так бросила, он ведь погибнуть может. Это уж что-то должно было ее сильно потрясти, если так оставила. А может, это печник разворошил, искал что-нибудь в фикусе?

Полицейские переглянулись.

– Сейчас поищем причину… – сказал Витя. – Может, и найдем.

Осмотрели комнату. Застеленная постель, шкафы для одежды и для книг, круглый стол со старомодной скатертью, телевизор, половичок на полу… Все, кроме брошенного фикуса, было в порядке, без особых примет. В шкафу все вещи сложены аккуратно. Порывшись, Витя обнаружил в выдвижном ящике деньги, пересчитал, показав понятым, – оказалось двадцать тысяч. Понятые покивали – да, мол, понятно.

– А что ж деньги не взял? – спросила недоуменно Дондукова. – И не видно, чтоб, кроме фикуса, где-то искал, не выдвинуты ящики, не раскинуто ничего…

Дондуков молча ткнул ее в бок – не твое дело, мол. Полицейские промолчали.

– Это значит, что, скорее всего, неожиданно для него самого, в горячке получилось… Не собирался, должно, грабить, – пояснил Потапов.

Елена Семеновна отрешенно на все смотрела: вряд ли это имеет отношение к исчезновению Коли. Лучше б искали мальчика. Вот некстати все это, отвлекает от дела. А вдруг этот убийца теперь тоже по лесу бродит?

После того как записали все в протокол, вышли опять в кухню. Там сержант, его звали Толик, пристроился с бумагами к кухонному столу, а лейтенант Витя стал осматривать помещение. «Печка разобрана, пол возле нее тоже, а на остальном пространстве засыпан цементом и кирпичной крошкой», – диктовал он. Толик записывал.

Потапов, поначалу стоявший молча, рядом со Шварц и Дондуковыми, прошел по кухне, низко наклонился и стал вглядываться в этот грязный пол.

– Посмотри-ка сюда, – вдруг обратился он к Вите. – Что это тут черное засохло, брызги какие-то… Это не краска… и тем более не грязь. Витя тоже наклонился низко, стал даже на коленки, рискуя запачкать форменные брюки. Теперь они вдвоем внимательно разглядывали пол.

– Да, надо проверить… – сказал наконец лейтенант. – Похоже на кровь. – Он соскреб засохшие пятна в специальный пакетик и обратился к Толику: – Записывай: «Темно-бордовые засохшие брызги неизвестного происхождения…» И мне кажется, тело волочили – как дорога к двери ведет: грязь, пыль как подметена…

Потапов кивнул:

– Да, видно, он труп волоком к двери тащил… Это надо в протокол тоже записать.

Пока лейтенант отряхивал брюки, понятые поставили подписи под протоколом, где Толик указал. Вышли, опечатали дверь в дом. Дондуковы побрели к себе, а полицейские и Шварц сели в машину Потапова.

Только теперь Елена Семеновна заговорила.

– Что ж это, – сказала она, – получается, вокруг поселка убийца ходит? Что это за печник? Где его теперь искать? А если Коля наш на него в лесу наткнется?

Полицейские переглянулись.

– На надо волноваться. Мальчика ищут. А печника этого мы тоже искать будем. Он ведь, говорят, из Рудни?

– Рассказывал он сам, что из Рудни приехал. А там кто его знает… – кивнул Дондуков.

Шварц молчала, не спрашивала больше ничего. На душе у нее было тяжело. Так и поехали. Потапов тоже молча крутил баранку. Уже смеркалось. Они целый день проездили, а ведь собирались ненадолго.

«Неужели Юра с Машей еще не вернулись и бедная Таня так и сидит с Петей целый день?» – вспомнилось Елене Семеновне. Она вышла возле дома Кондрашовых. Потапов повез полицейских в участок.

Глава 7. Скитания по Тибету и смерть Фауста

Ноябрь подошел к концу, начиналась зима. После покупки верблюдов денег оставалось совсем мало. Решили все ж пройти от Куку-нора в глубь Тибета и, может быть, дойти до Голубой реки, Янцзы. Средний Тибет европейцами не посещался, был не изучен, так что путешествие обещало стать не только интересным, но и полезным.

– Может, хотя бы до верховьев Янцзы дойдем по этой неведомой стране… – мечтал Пржевальский. В глубине души он все же надеялся подобраться к Лоб-нору. А что – от верховьев Голубой реки до Лоб-нора всего месяц-полтора пути…

Удалось купить переносную юрту (без нее в зимней пустыне – беда), наняли проводника, очень дешево, и пошли. Направились на юго-запад. Перешли Кукунорский хребет и оказались на Цайдаме. Это обширнейшая болотистая местность между двумя хребтами. Болото это пропитано солью, Цайдам и означает по-монгольски солончак. Страшная водянистая пустыня с разбросанными там и сям горами.

Стояла глубокая зима с сильными морозами и бурями. Идти пришлось по замерзшей глине и по голой соли, которая разъедала копыта верблюдам, но особенно страдали собачьи лапы.

День начинался всегда одинаково. Вставали среди ночи, за два часа до рассвета, поджигали аргал в железном тагане, варили кирпичный чай, заправляли его дзамбой (цельномолотая ячменная мука), и это был завтрак. Еще часа полтора разбирали юрту, навьючивали ее на верблюдов и выходили уже уставшими. Дули сильные холодные ветры. Сидеть на лошади было невозможно из-за холода, шли пешком, неся ружье, патронташ, сумку. Разреженный воздух на высоком нагорье не позволял дышать, колотилось сердце, тряслись руки, дрожали ноги. У всех путешественников временами начинались головокружения и рвота. Одежда за два года путешествия сильно износилась. Во время привалов ставили заплатки из меха добытых зверей на полушубки или кухлянки. Латали и обувь, разъеденную солончаком, а потом, когда та изорвалась окончательно, и вовсе стали шить самодельные унты из шкур.

К полудню часто поднималась сильная буря. Тучи пыли и песка заслоняли небо, идти становилось невозможно. Тогда развьючивали верблюдов, ставили юрту, собирали аргал, рубили лед для воды и готовили чай. Заправленный дзамбой с жиром, он был отвратителен, но путешественники радовались, что могут утолить первый голод хоть этим.

После завтрака шли на охоту. Люди здесь не жили, зато зверей было такое множество, что охотились совсем близко от юрты.

– Как же все эти животные в таких ужасных условиях смогли так хорошо расплодиться? – спрашивал Пыльцов.

– А потому что человека нет! – усмехался Пржевальский. – Звери все готовы терпеть, только не человека.

Люди здесь действительно не селились. Даже караваны ходили редко – это считалось рискованным, бывали случаи гибели больших караванов в этих местах.

После охоты снова рубили лед, топили его в железной чаше и варили мясо на обед (он же ужин). Посуда для варки (железные чаша и чайник) прохудились в нескольких местах, дырки научились заклеивать медными гильзами от патронов. Обед бывал готов только к вечеру, так как огонь в условиях разреженного воздуха часто гас, а мясо варилось медленно. Все равно это был самый роскошный прием пищи. Потом опять рубили и топили лед, чтобы напоить животных. Спали на тонком войлоке, постеленном прямо на мерзлую землю, тесно прижавшись друг к другу. Собаки тоже спали в юрте – от них теплее. Спать приходилось мало – холод и нехватка воздуха мешали заснуть. От высокогорного давления кислорода начинались горловые спазмы, голова болела, как схваченная обручем. Так дошли до верховьев Янцзы. Географических открытий было сделано много, и чрезвычайно полезных, однако продолжить путешествие не представлялось возможным: для этого не было средств. Поэтому было решено окончить путешествие, вернуться в Ургу. Пошли назад, к Куку-нору. Решено было оттуда идти прежним путем на Алашань и уж оттуда – прямо на Ургу. Домой. Далеко, однако, был этот дом.