– Эх, рано ты помер, Фауст, друг ты наш верный! Ведь домой идем… За два месяца дойдем, Николай Михайлович? – Иринчинов, как всегда, постарался и в тяжелой ситуации найти позитив.
А Пржевальский ничего не сказал, так и стоял – молча.
Совсем недолго задержались эти четверо возле свежей могилки: солнце уже поднималось, нужно было выходить. И пошли – по не успевающей как следует остыть горячей почве, под жаркими с утра и все накаляющимися солнечными лучами, обливаясь потом, скорбя по утраченному навсегда Фаусту – бедному, бедному другу! – тяжело ступая ногами в самодельных опорках из протершейся шкуры яка.
Глава 8. Возвращение и слава. В новый поход!
Хребет Хурху составляет северную границу наиболее дикой и пустынной части Гоби. «Вот мы и подошли к краю пустыни, – думал Пржевальский. – Узнать бы, как далеко простирается хребет… Монголы говорят, что к западу он идет до самого Тянь-Шаня… Неужели и впрямь так? Это уж будущие исследователи определят».
Пустыня сменилась лугами, которые по мере приближения к Урге делались все более сочными. Растительность здесь была разнообразной, животных тоже водилось множество. Но путешественники больше не составляли гербарии, да и охотились исключительно ради пропитания, а не для коллекции. Уже не месяцами и не неделями, а днями они считали время оставшегося пути. Нетерпение их все росло. И вот наконец последний переход – в Ургу они явились пятого сентября.
Истомленные, оборванные, грязные – они не были похожи на цивилизованных людей. Так, оборванцы какие-то… В разорванных самодельных унтах из яка, в дырявых штанах, в полусгнивших рубашках, с грязным блином вместо фуражки на голове… Российский консул принял их самым радушным образом. Путешественников усаживали за столы, предлагали разнообразную еду, но в первый день они почти не ели. Они и не спали в первую ночь – так велик оказался шок от новых впечатлений.
Вдруг стало ясно, что недавние стойкие путники едва могут держаться на ногах, так слабы. Как они шли через пустыню? В первый день они и до бани-то не дошли. Они уже два года не были в бане и мечтали о ней. Однако в первый день не было сил и для этого. Лишь на второй день они смогли помыться в бане. Еще через два дня путешественники пришли в себя – они начали есть с волчьим аппетитом и смотреть вокруг с неиссякаемым интересом.
Их все поражало! И прежде всего родная речь. Они читали газеты и письма, с жадностью расспрашивали о новостях и, как дети, не знали границ своей радости.
Контраст между недавно пережитым и тем, что окружало сейчас, был таким резким, что прошлое стало казаться страшным сном. Цивилизованная одежда, еда из тарелок при помощи вилки и ножа… Все, все было невиданным, странным, все узнавалось как бы вновь. И чай из чашек! Без дзамбы, но с булочкой… Боже мой…
После недельного отдыха в Урге они поехали в Кяхту, оттуда в Иркутск, Москву, Петербург. Начались торжественные встречи, обеды, заседания, поздравления, посещения… И не было им конца – Пржевальский уже с трудом все это выносил. Принял министр, посыпались награды. Руководитель экспедиции получил чин полковника, большую пенсию. Ему слали грамоты и награды со всего мира. Французское географическое общество наградило его золотой медалью!
В первое время жить ему приходилось не у матушки в Отрадном, а в Петербурге. Визиты, балы, обеды быстро стали в тягость. Он не любил город. Еще более он не любил шумную столичную жизнь. Помимо прочего, поскольку он стал вхож в дома самого высокого начальства, многие начали донимать его просьбами. Он почти ежедневно получал письма с мольбами о помощи, обращались и устно. И наконец, третья напасть: он стал завидным женихом. Молодой и красивый полковник, с хорошим обеспечением, к тому же знаменитый… Укрыться от матримониальных планов окружающих он не мог ни в Петербурге, ни в Смоленске. Знакомые, а иногда и незнакомые настойчиво навязывали ему невест. За одних хлопотали отцы, за других – матери, встречались ему и девушки, которые сами пытались продвинуть свои интересы… Новоиспеченный полковник Пржевальский от внимания потенциальных невест быстро устал. Навязчивые разговоры соседей и знакомых о браке вызывали у него тоску и презрение, иногда с ноткой жалости. Он не собирался жениться. Мнение о семейной жизни он сложил еще в годы молодости, в период службы в Полесье, и с тех пор не менял его. Юный вольноопределяющийся имел возможность близко видеть ужасных полковых дам: глупых, развратных, лживых. Мужья их, впрочем, были не лучше. У молодого человека возникло стойкое отвращение к семейной жизни.
При первой же возможности, сославшись на необходимость описать путешествие по Монголии (это и впрямь было насущной необходимостью), Пржевальский прочно засел в Отрадном – за свою книгу. Дядя Павел Александрович, приучивший его в свое время к охоте, уже умер, но на родине ему были рады мать и няня – две женщины, которых он беззаветно любил с детства.
И мать, и няня мечтали, что он оставит опасные путешествия и осядет в имении. «Многое уже достигнуто, – думала мать. – Сын – полковник, содержание у него хорошее – пенсию шестьсот рублей пожаловали! Другой жил бы дома и не тужил. Ходил бы на охоту…» Сын, однако, не скрывал, что собирается в новое путешествие.
– Конечно, Коленька, – соглашалась мать. – Но ведь это уже будет последним? После нового путешествия тебе, наверно, и звание генерала присвоят. А ведь генералы не лазят по горам, не бродят по пустыням… Дай-то Бог! Тогда уж ты точно заживешь дома, в своем поместье… Не чаю, как и дождаться такого счастья!
Пыльцов между тем готовился к свадьбе. Он твердо решил жениться и выйти в отставку – хватит с него путешествий! И такое удивительное совпадение: невестой его стала сводная сестра Пржевальского, Александра Толпыго! Пржевальский пригласил Пыльцова в Отрадное – погостить, поохотиться вместе. И за несколько месяцев, что он прожил в гостеприимном доме друга, молодые люди успели не только познакомиться – между ними возникли чувства, которые привели к сватовству и свадьбе. «Ну, уж это совсем как в романе!» – вслух удивлялся Николай Михайлович. Однако следовать примеру друга не собирался. Едва закончив описание путешествия к Куку-нору, он начал подготовку к следующему – на загадочный Лоб-нор.
Конечно, ему было жаль терять опытного и умелого соратника в путешествии. Однако отговаривать Пыльцова от женитьбы он не стал – не хотел рушить счастье сводной сестры. Александра была дочерью от первого брака его отчима, Ивана Толпыго.
– Это, конечно, хорошо, что ты теперь в Отрадном будешь жить, – рассуждал Пржевальский, обращаясь к Пыльцову. – Вот через годик-другой вернусь я из путешествия – может, когда-никогда и опять на охоту вместе сходим. Хотя лучше б ты пошел в путешествие! Кого мне теперь на твое место искать?! Не так легко найти подходящего человека – чтоб и охотиться, и чучела делать, и с дунганами сражаться, и с приборами работать… И чтоб не нюня к тому же! А в этот раз и финансируют хорошо – значит, непременно дойдем до Лоб-нора и даже дальше.
Теперь полковнику Пржевальскому уже не пришлось выпрашивать разрешения на следующее путешествие. Известный во всем мире, многажды награжденный и обласканный в своей стране путешественник и ученый мог требовать как власть имущий. Географическое общество вручило ему крупную сумму, в случае необходимости экспедиций обещало еще.
Ему уже не терпелось отправиться поскорее.
– Да, в путешествии много невзгод – ты прав, Михаил Александрович, – говорил он, соглашаясь с Пыльцовым. – И опасны они, и тяжелы, и жизнь свою можно потерять запросто. Но и радость они дают ни с чем не сравнимую. Здесь, в городе, да и в деревне тоже, – разврат и скука. А там – просторы, открытия, неожиданности – каждый день что-то новое несет. И пользу путешествия приносят большую – стране, людям. В путешествии жизнь осмысленная.
12 августа 1869 года экспедиция вышла из китайского города Кульджи. Предстояло пройти через грозную пустыню Такла-Макан, достичь загадочного озера Лоб-нор, а потом выйти к Южному Тибету. Из прежних соратников с Пржевальским оставались два казака – Дондок Иринчинов и Панфил Чебаев. Научных сотрудников пришлось искать новых.
Глава 9. Тайник
Потапов, хоть и провел весь день на воздухе, той ночью долго не мог заснуть. И не только труп, который случайно в бункере обнаружил, заставлял его волноваться. Даже больше, чем о несчастной учительнице, он думал о Коле Кондрашове. Постоянно возвращался мыслями к пропаже мальчика. Это не совсем чужой ребенок был – ведь с Еленой Семеновной у них уже давняя дружба сложилась, а ей он, считай, внук. Так что Потапов даже о лечении перестал заботиться, ради которого в санаторий приехал. Всю ночь он размышлял о Коле: очень ему не нравилось, что пропажа ребенка совпала с убийством в деревне. Как бы не попал пацан в руки убийцы.
