Виновник торжества более года назад вернулся из очередного путешествия по Средней Азии. В Смоленск выбрался не сразу: его очень долго приветствовал Петербург. Едва успел вздохнуть свободно у себя в имении, сходил пару раз с верным другом и давно уже родственником, мужем сводной сестры, Пыльцовым на охоту – и вот опять речи, приветствия, теперь в Смоленске. Отказаться было нельзя.
Пржевальский вздохнул, поднял глаза, взглянул через стол на Пыльцова – тоже не слушает… Переглянувшись, они поняли друг друга: на охоту бы!
Николай Михайлович уже привык принимать приветствия с приличным видом, слегка улыбаясь в усы, иногда скромно кивая… Давно уже он научился расслабляться во время длительных приемов, отвлекаясь от речей, думая о своем и сохраняя при этом вид внимательно слушающего. Чаще всего во время приветствий в свой адрес он вспоминал экспедиции. Прошел год, как они вернулись из путешествия в верховья Желтой реки, а он все вспоминал – и не только это, последнее, но и более ранние странствия переживал заново… Вот, например, путешествие к Лоб-нору… Какое было разочарование! Но это с точки зрения эстетики, для науки, наоборот, очень интересно…
Озеро Лоб-нор оказалось болотом! Они дошли тогда до реки Кончедарьи – данника Лоб-нора. Вышли на город Карашар. В него Пржевальского не пустили. Двадцать лет назад здесь отрубили голову немецкому ученому, тоже исследователю Азии, пробравшемуся сюда тайно. Что ж, город отряду Пржевальского не очень и нужен – обойдут. Однако правитель этого края Якуб-бек назойливо предлагал (и прислал, несмотря на вежливые возражения!) охрану. Вскоре стало очевидным, что за экспедицией под видом охраны установлен надзор. Присланные Якуб-беком проводники повели кружным и наиболее тяжелым путем. Несмотря на препятствия, вышли к реке Тарим, впадающей в Лоб-нор. Когда прошли вдоль всей реки – узкой, мутной, извилистой, с почти не заселенными скудной растительностью берегами, выяснилось, что Тарим не впадает в Лоб-нор, а образует его! Обессиленный неравной борьбой с песками и жарой, Тарим здесь разливался по песку ручейками, образуя то ли озеро, то ли болото… Фантастика – это вязкое болото и был долгожданный Лоб-нор!
Полковник опять прислушался к оратору. Говорил уже Александр Федорович Бартоломей, управляющий Смоленско-Витебским управлением государственных имуществ. Значит, он пропустил момент, когда можно было (между речами) перехватить еды. Есть, однако, хотелось. Он позволил себе глоток французского белого вина из стоящего перед ним бокала. Рядом находилась тарелка с холодной котлетой из севрюжины, соус с трюфелями… Но закусывать теперь было рано – пусть Бартоломей договорит. Еще ответить потом надо будет… Да много ли выступающих? Пржевальский прислушался:
«…связь между ним и его соотечественниками никогда не прерывалась, потому что была основана на одних чувствах: любви и привязанности к родному краю. Здесь, в Смоленском уезде, в сельце Отрадном Николай Михайлович впервые начал любить и познавать природу; с детства под руководством покойной матери и старушки няни известный теперь всему ученому миру натуралист впервые…»
Матушки уже нет… Она не дождалась его из путешествия к Лоб-нору. Как предчувствовала! Все говорила тогда перед отъездом, как хорошо было б жить в своем имении – неужели ему нравится в грязи, в поту, в отрепьях идти и в жару, и в холод, спать на земле, пить и есть из жестяной кружки эту ужасную дзамбу с бараньим жиром… «Вон, Пыльцов остается, и молодец!» – вздыхала матушка… Видно, предчувствовала она тогда, что больше сына не увидит! Пыльцов, женившийся на сводной сестре Пржевальского Шурочке, уже шесть лет живет в Отрадном. Кажется, впрочем, он не слишком счастлив… Пржевальский усмехнулся: из всех женщин только его покойная матушка да няня, пока, слава богу, находящаяся при нем, достойны настоящей, глубокой любви! А Шурочку, сестру, жаль… Как и Пыльцова, впрочем!
Он взглянул на отца Шурочки, своего отчима, второго мужа матери, члена земской управы Ивана Демьяновича Толпыго. Тот тоже был среди приглашенных, сидел рядом с зятем и, кажется, слушал речь Бартоломея внимательно. А Пржевальский опять задумался.
Когда возвращались с Лоб-нора, он серьезно заболел: неизвестная сыпь на все тело напала, как коростой покрылся, чесался весь – так мучительно… И не помогали травы, что делать? А тут о смерти матушки как раз сообщили… Похоронили без него, так хоть на могилку посмотреть заспешил, в чесотке своей… Дома-то вылечили. Далеко не все, что задумывал, в том путешествии сделал. Однако и сделанного хватило с лихвой – поздравления со всех концов света сыпались, как всегда… Хватало и наград – впрочем, они были ему не особенно нужны.
Нынешнее же путешествие (Тибетское, к Желтой реке) закончилось каким-то уж совсем ни с чем не сравнимым триумфом.
Пржевальский опять прислушался.
«…Родимому гнедышку, милому его сердцу, укромному уголку его родины обязан Николай Михайлович возбуждению в нем той пламенной любви и преданности к науке, которые сподвигли его, презирая всякие опасности, нужды и лишения, к исследованию не изученных до того времени пустынь и гор Средней Азии и к обогащению естествоведения путем многолетних трудов и лишений…»
В этот раз его считали уж точно погибшим! Надо сказать, такие слухи разносились во время каждого его путешествия. Но теперь к тому были серьезные основания. Отряд шел через неисследованные пустыни без проводника (проводника он прогнал как плохо выполняющего свои обязанности – пусть спасибо скажет, что не пристрелил!), пришлось вступать в сражения (он приказал ответить на огонь огнем – и вышли победителями)… Потом местные пустили слух, что его отряд послан русскими, чтобы убить далай-ламу. Пришлось доказывать, объяснять… На родине, куда кое-что доходило, распространились слухи, что он попал в плен, ограблен, убит… Все это и впрямь вполне могло произойти, однако бог миловал.
Возвращение было поистине триумфальным. Петербургская дума избрала его почетным гражданином, в думском зале хотели установить огромный его портрет, но он попросил употребить собранные деньги на благотворительность. Московский университет избрал его почетным доктором, множество иностранных ученых обществ – почетным членом.
Визиты, приглашения, обеды… Жить стало невозможно. Вот и сейчас: поесть бы! Он прислушался – и вовремя: Бартоломей заканчивал речь предложением тоста «за здоровье ученого и гостя нашего Николая Михайловича Пржевальского!».
Облегченно вздохнув, Николай Михайлович произнес короткую ответную речь – сказал, что здесь, на родине, зародилась в нем любовь к природе, которая влекла его к исследованию пустыни Средней Азии, и предложил тост за процветание Смоленской губернии.
После его выступления обед продолжался менее официально. Были еще тосты. К нему обращались с просьбами, с напутствиями, предложениями. Уже и вечерние сумерки окутали красивый дом на Большой Дворянской – зимой рано темнеет. Опушенные инеем деревья заглядывали в темнеющие окна, напоминая Пржевальскому о милой его сердцу Слободе. Это было его недавнее приобретение – имение в Слободе. Он кивал, соглашался, записывал, в чем нужно помочь, а сам думал о своем новом имении, купленном этим летом. Правильно, что он выбрал эти места!
Возвращаясь после каждого из путешествий, он видел не всегда приятные ему перемены в родном Отрадном. Старался, однако, их не замечать. На этот раз он жестко констатировал, что Отрадное уже не то, что прежде. И дело не только в отсутствии матушки. Цивилизация слишком близко подошла к имению, когда-то приобретенному его родителями. «Там кабак, тут кабак, в ближайшем соседстве – дом терпимости, а в более отдаленном – назойливо навязывают дочерей-невест», – писал он брату. Ему хотелось найти настоящий медвежий угол, подобие азиатских дебрей. И он нашел в Поречском уезде имение Слобода. Это была глухая местность с сосновыми борами, песками, болотами и озерами. Прекрасное место для охоты!
Он перевез туда няню, пригласил приезжать друзей, начал строительство более обширного и приспособленного к его нуждам дома. Нынешний год, наезжая из Петербурга, он жил еще в Отрадном, однако часто ходил в Слободу на охоту – обыкновенно вместе с Пыльцовым. От Отрадного до Слободы было не так далеко, шли обычно на несколько дней. Пржевальский посещал там своего управляющего, Евсея Петровича, занятого сейчас строительством, но главным была охота. У него уже появилось в окрестных деревнях много знакомых среди охотников-крестьян. Он любил неспешные крестьянские беседы, и не только об охоте, был очень терпелив в таких разговорах. В последние месяцы имелось и еще одно обстоятельство, которое влекло его в Слободу. Это особое обстоятельство звали Ксения Мельникова.
Глава 11. Кирилл и Ксения
Замуж она вышла в шестнадцать лет. Отдали за безземельного крестьянина, на три года всего старше ее. Жениха до сватовства почти не знала, он показался ей очень некрасивым. Ксения была высокая, статная, брови тонкие, нос с горбинкой, глаза голубые. Нос, брови, ямочки на щеках достались ей от деда, крещеного татарина. Кирилл, напротив, худощавый, невысокого роста, с бледным лицом, щеки впалые. Мужа Ксения так и не полюбила, но уважение возникло. Кирилл вырос со злой мачехой, рано был приучен к тяжелой работе, воспитан терпеливым. А главное, был он очень сметлив и с хорошими руками. Самоучкой добился славы хорошего столяра. Со всей округи помещики, даже самые богатые, как Энгельгардт, заказывали ему мебель. Шкафы из черного дерева он украшал резьбой – кленовыми листьями, розами – что в голову придет, то и ручки смастерят. Скрипки тоже научился делать. Дом хороший построил в деревне Боровики. Работы не боялся никакой. Арендовал мельницу, зарабатывал и там, а в праздники ходил на охоту. Жену не обижал, жили дружно, родили уже троих детей к тому времени, когда Ксения Пржевальского увидела и влюбилась в первый раз в жизни, сама себя поначалу не понимая. Было ей в ту пору двадцать восемь лет, а Николай Михайлович только-только в Слободу перебирался, ему сорок два стукнуло.
