– Что это вы, барыня, в трауре?
– Ах, Ксения, у меня брат погиб – Николай Михайлович.
Ксения не поверила. Уже ведь так было: считали погибшим, а потом он нашелся.
– Да может еще найдется? – спросила она срывающимся голосом.
– Нет, Ксюша, – покачала головой Пыльцова, – он умер, и известна его могила.
Ксения потеряла сознание.
– Батюшки, умирает! – закричала старуха-соседка, помогавшая в доме по хозяйству. – Во как ослабла!
Прибежал Кирилл, открыл двери для воздуха, побрызгал жене в лицо водой. Она пришла в себя.
– Это обморок был, – сказала Пыльцова. – Вы действительно очень слабы, у вас нервная система подорвана болезнью. Услышали о смерти знакомого человека – и такая сильная нервная реакция. Это от общей слабости организма.
Вечером она и друзьям своим Петровским рассказывала, что крестьянки тоже нервные и впечатлительные бывают – вот мельникова жена из Боровиков: одно лишь известие о смерти знакомого человека вызвало обморок. Правда, женщина давно уже болеет, слабая.
А Ксении лучше после посещения барыни не стало. Так она и продолжала болеть всю зиму. А весной попросила Кирилла отпустить ее со странницами помолиться в Белобережную пустынь. Муж отпустил не сразу: она была очень слаба, боялся, что не дойдет.
Странницы собрались из своей деревни да из близких окрестных; в основном пожилые бабы. Сразу после весенней распутицы, как только земля подсохла, взяли с собой котомки с сухарями, солью, с ложкой деревянной и кружкой жестяной – да и пошли. До Белобережной пустыни верст двести, идти все по лесным дорогам, через пущу приходилось. Деревья еще голые стояли, а трава уже пробивалась. Ночевали в деревнях, пускали их переночевать в избы Христа ради. До пустыни только через одиннадцать дней дошли. За это время уже молоденькие листики на березках проклюнулись и одуванчики зацвели.
В пустыни Ксения сразу же пошла к старому монаху и исповедовалась, призналась в своем грехе.
– Грех большой, – сказал монах, – ты не должна с этим человеком встречаться.
– Он умер, его нет уже, – Ксения еще ниже склонила голову.
– Тогда отслужи по нему панихиду. Можно здесь, в обители.
Но как отслужить панихиду, если с ней здесь знакомые бабы?! Там ведь и имя, да и вообще – они сразу поймут, если будут вместе с ней в церкви! К счастью, на следующий день ее попутчицы собрались в скит. Ксения с ними не пошла, сослалась на плохое самочувствие – слабая очень, не дойдет. А когда они ушли, заказала панихиду.
В церкви никого не было. Ксения одна стояла под высокими сводами храма у зажженной свечи и слушала моление за «усопшего раба Николая». И внимая печальному пению хора, она наконец поняла, что Пржевальского больше нет в живых, никогда она его не увидит даже издали. Слезы текли по ее лицу, она их концом платка вытирала. А когда панихида закончилась, оглянулась и увидела, что за ее спиной, рядом, стоит барыня из Старых Дворов, Мария Тимофеевна Плескачевская. Старые Дворы совсем близко от Боровиков расположены, так что они были знакомы. Мария Тимофеевна, дочка Петровского помещика, в Старые Дворы не так давно, осенью, замуж вышла. «Значит, она и слезы мои видела, и имя Николай слышала, – подумала Ксения. – Как бы не догадалась…»
Но барыня, когда вышли из церкви, ничего про панихиду не спросила. «Может, не обратила внимания», – подумала с облегчением Ксения. Барыню в коляске дожидался муж. Было уже видно, что она ждет ребенка – наверно, и приехала помолиться о благополучных родах. Ксения даже позволила себе пожелать благополучного разрешения. В целом хорошо поговорили, понравились друг другу.
И после этой поездки, после того как панихиду отслужила, Ксении стало полегче, болезнь прошла. Через две недели дошли до дома. Вернулась она загорелой и даже окрепшей. Жители деревни восприняли ее выздоровление как чудо – паломничество к Белозерскому монастырю после этого еще популярнее стало, вера в пользу молитв укрепилась. Летом Ксения и совсем в себя пришла. Заметила, что хозяйство запустила, дети из своей одежды выросли, начала порядок наводить. Жизнь потекла своим чередом.
А еще через полгода, в конце лета, они с Кириллом вдвоем в избе были: она шила что-то подросшей Марфе, а Кирилл печку взялся перекладывать – не нравилась ему тяга в духовке, и он переложить печку по-новому решил. Он ведь мастер был на все руки, во всех домашних делах преуспел. Печки тоже хорошо клал. Подняв голову от шитья, Ксения в окно увидела – идет к ним молодая барыня Плескачевская. Мельниковы знали, что она месяц назад родила мальчика, и теперь по случаю счастливого события некоторым окрестным крестьянам подарки небольшие делает. Поздравили ее, конечно, с рождением младенца, когда вошла. А она сказала, что пришла к Кириллу, потому что наслышана об увлечении его охотой и о дружбе на этой почве с покойным Пржевальским. Ученый путешественник и к ним в дом, в Петровское еще, бывало, езживал, дружил и с отцом ее, и с мужем. Даже подарил на память статуэтку тибетской лошади. А теперь она по случаю рождения сына-первенца делает подарки знакомым крестьянам и решила подарить им эту статуэтку, чтоб она была памятью о друге хозяина – великом путешественнике, теперь, к сожалению, уже покойном.
Кирилл был тронут таким вниманием, благодарил, рассказывал о необыкновенных охотничьих умениях Пржевальского, о его храбрости, ведь и на медведя ходили… Статуэтку хорошо рассмотрели с Ксенией, когда барыня ушла. Камень был на ощупь теплый и светился желто-коричневыми оттенками. А сама лошадь – необычная. Без челки, немного кургузая, а в то же время изящная… У Ксении, когда глядела, руки затряслись, на глаза слезы навернулись, быстрей отложила статуэтку да над шитьем склонилась, чтоб волнение скрыть. А Кирилл долго разглядывал. Сказал, что это камень непростой и, должно быть, недешевый.
– Но продавать не будем, – завершил он. – Пусть хранится как память о Николае Михайловиче. И детям в наследство оставим. Пусть будет им на черный день.
И он даже сделал в печке, которую как раз в эти дни взялся перекладывать, специальный тайник для этой статуэтки. Чтоб в сохранности была. Тайник был уже под полом, в фундаменте печки, однако залезть в него можно было. Ксения, когда никого не было дома, доставала нефритовую лошадь, смотрела на нее. От камня исходило тепло. «Как повидалась…» – думала Ксения.
Глава 28. Миссия Игоря Глухова
«Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла…» Эти знакомые с детства стихи вертелись в голове Игоря (он же Жора) Глухова, когда он убегал от извергающих пламя Дондуковых в сторону леса. При этом он не забывал приволакивать ногу, взвизгивать и ругаться погромче нехорошими словами. Их он тоже знал с детства, с петербургского, а тогда еще ленинградского двора. Тюрьма, конечно, умений прибавила.
Когда деревья скрыли Игоря от Дондуковых, он перестал приволакивать ногу и прошел несколько шагов нормально. А затем повернулся и так же, скрываясь за деревьями, пошел в другую сторону – не к поселку Пржевальскому, а к деревне Старые Дворы. Недалеко от деревни, в бункере, его ждал Коля.
По дороге Глухов размышлял. «Не вышло… – грустно думал он. – Первый вариант не прошел… Но я на него и мало надеялся». Первым вариантом у него было: найти общий язык с Кузьмичом. Тогда можно будет, во-первых, оставить у него Колю (для передачи родителям) и, во-вторых, предупредить о готовящемся поджоге двух оставшихся в деревне домов – пусть сами будут начеку и спасают, ведь им с полицией говорить много сподручней. Если б это удалось, он мог бы уйти куда-то прятаться и думать о себе: ведь на нем висело подозрение в убийстве. На случай неудачи переговоров с Кузьмичом был припасен свершившийся сценарий: мнимое ранение (пакет с томатным соком пригодился – на траву его выдавил) и бегство. Не может быть, чтобы ружья у стариков были зарегистрированы; в полицию сообщать, что человека ранили, они не станут – это не в их интересах. Столько кровищи! Игорь ухмыльнулся.
Однако что же делать дальше? Первый вариант не удался, а второго у него нет. Надо думать. По-хорошему нужно бежать и спасаться самому, а у него два дела. Во-первых, мальчик этот, Коля, на его голову! Одного нельзя отправить: заблудится или, чего доброго, к тем попадет… Не менее важным Глухов считал спасение двух домов на краю деревни Боровики. Пожалуй, он лучше, чем кто-нибудь здесь, в этой глуши, понимал их ценность. Он, когда увидел их, обомлел.
Игорю было тридцать семь лет. Из них семь он провел в тюрьме. А раньше он окончил Институт живописи, архитектуры и скульптуры им. Репина при Академии художеств и был уже известным в Петербурге скульптором, участвовал в выставках, был популярен в узких кругах. Незадолго до перевернувшей его жизнь трагедии он получил свою мастерскую. В ней-то и произошла беда.
