Она взяла из его рук нефритовую статуэтку, стала разглядывать. Камень был теплый, живой. То ли желтый, то ли коричневый, он менял оттенки и как бы светился изнутри.
Лошадь, кургузая и грациозная одновременно, удивляла изяществом. Она была без челки, с короткой стоячей по хребту гривой, с тонким хвостом… Странная, необыкновенная статуэтка.
От дома по аллейке к ним шла Катя, горничная, в руках она несла мантилью.
– Мария Тимофеевна, свежо становится. Барин велел вам мантилью отнести, – обратилась она к девушке.
– И впрямь свежо, – согласилась Мария Тимофеевна, принимая мантилью. – Пора в дом. – И, обернувшись к Пржевальскому бледным своим и грустным лицом, попрощалась. Он заметил, что лоб ее прорезает страдальческая морщинка, брови сдвинуты, но губы стараются улыбаться.
– Спасибо, Николай Михайлович. Желаю вам вернуться с новыми прекрасными впечатлениями и счастливыми открытиями. До встречи! – все ее силы уходили на то, чтобы держаться ровно и спокойно. Она выдержит! Не заплакать, не убежать.
Пржевальский, склонившись, поцеловал протянутую ему руку и ушел.
Глава 26. Светлая река Чу
В путешествие по Центральной Азии он отправился в августе. К началу октября вместе со своим отрядом из двадцати семи человек прибыл в Каракол на берегу озера Иссык-Куль. Денег на путешествие дали в два раза больше, чем на прошлый поход (и в пятнадцать раз больше, чем на первое путешествие!). Это радовало – с деньгами путешествовать легче. Как всегда, случилось много накладок: ограбили казака, который вез деньги для снаряжения, туго шли закупки верблюдов и баранов. А самое главное – нынешним летом Пржевальский сильно поправился, отяжелел. Ему трудно стало ходить, он быстро уставал, появилась одышка. Он был уверен, однако, что это преодолимо, что путешествие быстро приведет его в прежнюю форму. Такое уже было с ним: в путешествии здоровье восстанавливалось.
Много хуже было с душевным состоянием: он чувствовал себя усталым, сломленным нравственно. Такого с ним еще не случалось никогда. Уезжая из Слободы, Николай Михайлович знал, что не увидит больше няню: старушка была плоха, да и в своем возвращении он был не уверен. Вечное расставание наступило раньше, чем он думал: о смерти Ольги Макарьевны он узнал в Москве. Вернуться на похороны было нельзя – все было рассчитано, от него зависели люди. Не будучи неожиданным, событие, однако, не улучшило ему настроения.
Все ж он продолжал надеяться на путешествие. Скоро он и его товарищи пойдут через пустыню, и ее жар, ее холода с пронизывающими зимними ветрами затмят все. Переживания нынешнего лета с вечерами у Петровских, с пением Марии Тимофеевны, с тягостными раздумьями о будущем и невозможностью принять решение, так же как смерть няни, уйдут на второй план, уступят место обычным заботам путешественника.
В сущности, самое путешествие еще и не начиналось. Они собирались исследовать Северо-Западный Тибет, проникнуть в Лхасу, потом идти в восточно-тибетскую провинцию Кам. Пока что стояли в Караколе, делали кое-какие закупки. С Пржевальским были проверенные друзья, ученики: Робровский, Козлов. Пошли и некоторые знакомые по прежним походам казаки: Пантелей Телешов, Петр Нефедов. Он пытался уговорить на этот поход и старого, еще с первого монгольского путешествия, своего товарища Дондока Иримчинова. Но тот отказался, сославшись на возраст: сил поубавилось и взяться им уже неоткуда. «Дидон Мудрый в этом случае умнее меня», – рассуждал Пржевальский. Он тоже испытывал глубокую нравственную усталость. Старался побороть ее беспрерывной деятельностью.
На третий день после прибытия в Каракол Пржевальский с Робровским и тремя казаками поехал в Пишпек (теперь Бишкек) закупать верблюдов. Заодно получили почту, что пришла им вдогонку. Николая Михайловича, помимо нескольких официальных депеш, ожидало письмо от Пыльцова. Сразу посмотреть не успел, потому что ездили в Верный – нужно было обменять русские деньги на китайские. Вернулись поздно, уже ночью, и Пржевальский с интересом, но и со значительной долей отстраненности начал письмо Пыльцова читать.
Старинный друг и родственник писал про охоту, описывал похороны Макарьевны… Потом перешел к своим семейным обстоятельствам, стал рассказывать о поездках с женой к соседям. И вдруг… «были раза два у Петровских. Марья Тимофеевна наконец-то обручилась с Плескачевским. Все этого, как ты помнишь, давно ждали… Шурочка говорит, что это для Мари хорошая партия. Я тоже так думаю. Аркадий, конечно, звезд с неба не хватает, однако имение содержит в порядке, имеет прекрасную репутацию среди смоленского чиновничества, а главное – спокойный, уравновешенный человек. О Мари не говорю, ты ее знаешь – у нее и ума, и сердца на двоих достанет. Свадьба в октябре».
Он прочитал раз, потом другой… «Свадьба в октябре». Посмотрел дату – письмо написано почти месяц назад, да, собственно, какая разница? Огромная луна светила в окно – что-то она ему напоминала… Ах да, тогда тоже «луной был полон сад…».
– Робровский, пошли на охоту! – закричал он. – Там в долине реки Чу фазанов полно!
Почти сразу и выехали, уже начало светать. Река Чу, со светлыми медленными водами, проходила здесь по низменной болотистой местности, а фазаны любят влажную почву, их там действительно много водилось. Пржевальский гонялся за ними с остервенением, устал безумно (но он этого и добивался), сильно вспотел. Он хотел прогнать свое воспоминание: раскрытый рояль, ночь, луна… А в ушах звучала песня:
…И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,
Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца, и цели нет иной…
Несколько раз в этот день, нарушая собственный приказ, он пил сырую воду из светлой реки Чу…
Нынешней зимой среди киргизов, живших в верховьях реки, свирепствовала эпидемия брюшного тифа, и пить сырую воду членам своего отряда он категорически запрещал. Сам, разумеется, тоже не пил. Раньше… Мало ли какая там зараза? Но в тот день он метался, как раненый волк, и то и дело пил, зачерпывая горстью, отравленную воду речки Чу.
В Каракол прибыли через неделю. И там тоже он не находил покоя, ничего ему не нравилось. За день переменил несколько квартир – и ни одна его не устроила. Все были мрачные, гадкие. На улицах Каракола ему тоже не нравилось.
– В квартире отвратительно, и выйти некуда, – говорил он и был необыкновенно деятелен.
Вместе с Робровским и Козловым отправились за город, подобрали удобное место для бивака возле Каракольского ущелья. Экспедиция в тот же день перебралась туда. Поселились в юртах. Он хотел сейчас быть как можно ближе к природе, он верил – это спасает.
– В ущелье устроим облаву на диких коз! – говорил он. – Тянь-шаньской козы в музее еще нет.
На следующий день у него поднялась температура. Выглядел он больным, но на предложение позвать врача ответил отказом.
– Не в первый раз! И так пройдет! – сказал он.
Состояние, однако, ухудшалось. Он лежал в юрте, погода была ненастная, и это тоже его раздражало. Семнадцатого октября выписали из Каракола доктора, который определил брюшной тиф. В юрте было холодно, и больного перевезли в Каракольский лазарет. Его спутники последовали за ним, разбили во дворе лазарета юрты – доктор по просьбе больного это разрешил. Кто-нибудь из них возле больного постоянно дежурил.
– Я не боюсь смерти, – говорил больной, – я ведь много раз стоял перед ней, лицом к лицу. Похороните меня здесь, на Иссык-Куле.
Утром двадцатого октября ему стало совсем плохо. Он встал во весь рост, огляделся и сказал:
– Теперь я лягу.
Это были его последние слова.
Глава 27. Белобережная пустынь
В середине октября Ксения Мельникова ни с того ни с сего захворала. Эту болезнь в деревне называют «сухоткой». У женщины пропал аппетит, она стала плохо спать, нахлынула слабость, наступила апатия. Слезы лились сами собой – без всякой причины. Шли дни, а лучше не становилось.
Кирилл, ее муж, отправился к барыне Александре Ивановне Пыльцовой – она помогала крестьянам, лечила при необходимости. Выслушав Кирилла, она дала лекарства, но состояние Ксении не улучшилось. Женщина сильно ослабела, похудела, пожелтела. Заниматься хозяйством она теперь не могла, и муж вынужден был нанять одну из соседок для помощи в работе по дому. Шла уже середина ноября, а лучше Ксении не становилось. Кирилл снова пошел к барыне с просьбой о другом лекарстве. Александра Ивановна приехала посмотреть на больную сама.
Когда она вошла в избу, Ксения вздрогнула: Пыльцова была в глубоком трауре.
