Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 71)

— Просто не хочу стать объектом ненависти твоей жены или невесты, — сама знаю, что несу чушь, что хочу услышать ответ, что его здоровье в этот момент меня не волнует. Потому что знаю, такие как Рустам не гибнут так просто. Такие выбираются из любой задницы и становятся только сильнее.

— Я не собираюсь жениться.

— Твоя невеста Люся с тобой не согласится.

Охаю, когда глаза Рустама, покрасневшие, словно уставшие, открываются, впиваясь в меня.

— Я думал ты не следишь за моей сексуальной жизнью.

— Не слежу. Мне вообще все равно. Отпусти…

— Я не собираюсь жениться.

Странное удовольствие вызывают его слова. Щекотят где – то ниже живота.

— Мне все равно.

— Я так и понял. Как Вадим?

— Операция прошла успешно, жить будет. Зря ты его в свои игры втянул.

— Он работает в органах и давно привык к опасности. А тебе уже пора.

— Позвать Люсю?

— Да, позови, если за мной придут, ее мне будет не жалко.

— Я рада, что с тобой все нормально.

— Я знаю, что рада. Кто ещё сможет удовлетворить твои ненасытные аппетиты.

— Дурак, — трогаю его влажные от крови волосы, убираю прядь, упавшую на лицо. – Выздоравливай скорее.

Он отпускает мою руку, а я тороплюсь выйти, чувствуя, как ком слез в горле готов порваться.

Глава 84.

Ждать. Это единственное, что он просил напоследок, почти приказал. И в случае с покушением он, пожалуй, чертовски прав. Больше я не пыталась прорваться в палату, не караулила врачей и даже в самой больнице не появлялась, боясь наткнуться на Равиля или — что еще хуже — на ту саму «невесту».

Единственное, на что меня хватило — это встретить Вадима. Прошел целый месяц, прежде чем его наконец выписали. Месяц, который для нашей семьи превратился в одну бесконечную, липкую субботу.

— О, тетя Оля... Рад видеть, — бурчит он, не поднимая глаз.

По голосу ясно — врет. Каждое слово дается ему с трудом, словно он выталкивает их из себя через силу. Вадим сидит в инвалидном кресле, вцепившись в подлокотники так, что белеют не только костяшки, но и все пальцы. Он злится. Эта ярость ощущается физически, она исходит от него волнами. Злость на весь мир, на тупых врачей с их сочувствующими лицами и на это проклятое кресло, которое теперь прилипло к нему, стало его новой, уродливой частью.

Настя и Рома снова не смогли приехать.

Аня убежала в регистратуру, напоследок бросив нам нервное: «Я быстро!». Я медленно везу коляску по гладкому больничному линолеуму к выходу. Колеса тихо, почти вкрадчиво шуршат, и в этой стерильной тишине коридора звук кажется мне оглушительным, как камнепад.

— А я-то как рада, Вадим. Ты не представляешь, как напугал маму.

— Ну, она знала, кем я работаю. Вернее… работал, — он криво усмехается, и в этой усмешке столько яда, что мне становится не по себе. — Риск для жизни — это такое же неизбежное последствие, как и отсутствие нормальной личной жизни.

— Ну, почему же. Есть женщины, готовые ждать. И поддерживать.

— Мало таких, Оль, — он говорит это с какой-то старческой усталостью. — Сейчас всем подавай свидания, кино, прогулки под луной и внимание двадцать четыре на семь. А всё, что я могу из себя выжать теперь — это секс по праздникам и ужин под тупой боевик. Хотя теперь и это… под большим вопросом. Господи, и чего я тебе всё это рассказываю?

— Просто поддерживаешь разговор, — тихо отвечаю я, глядя в его затылок. — Чтобы не расплакаться прямо здесь, как маленькому.

Вадим резко вскидывает голову. Я впервые за весь день вижу его настоящую улыбку — горькую, изломанную, но живую. Аня шептала мне по телефону, что травма спины его полностью переродила, превратила в желчного старика.

— Не думал, что ты такая жесткая, тетя Оля.

— Я не жесткая. Я просто хочу напомнить: жизнь длинная. Не вздумай хоронить себя раньше времени в этом кресле. Ты сильный. Ты еще встанешь, я знаю.

— Ты просто не слышала, что говорят врачи в курилках, — он отворачивается, его плечи поникают.

— А ты просто не читал, что такое настоящая сила воли.

— И много ты об этом знаешь? — он щурится, когда мы наконец выходим на крыльцо, и яркое солнце бьет в глаза. В его голосе проскальзывает вызов.

— Ничего не знаю. Я до сих пор не смогла избавиться даже от своей самой паршивой хронической привычки.

— У «идеальной Оли Синицыной» есть вредные привычки? — он слегка оборачивается, в глазах мелькает искра любопытства.

— Еще какие, Вадим. Еще какие… Послушай, — я чувствую себя полной дурой, сердце начинает частить, но я знаю: другого шанса спросить не будет. — Ты ведь… не один тогда пострадал?

Он мгновенно мрачнеет, взгляд падает на его собственные неподвижные ноги. — Не один, — бурчит он, и голос его становится глухим. — В гости сходил на свою голову. Но ему повезло больше. Был пьян в дрызг, это тело и спасло. Говорят, пьяные при взрыве — как тряпичные куклы, кости не ломаются.

— Значит… он уже на ногах? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал буднично, но в ушах звенит от напряжения.

— Да, еще неделю назад выписали. Укатил на своем бронированном танке.

— Ты обижен на него? — «Замолчи, Оля. Заткнись, пока он ничего не заподозрил».

— Ну… есть немного. Хотя умом-то понимаю — он не при чем. То есть при чем, конечно… сам затеял эту войну, а я просто оказался рядом. Стал случайной жертвой в чужой игре, — он резко замолкает, словно прикусив язык.

Война. Значит, Рустам сейчас в самом центре этого ада. Значит, он не рискнет даже позвонить мне. Слишком опасно для «заучки Оли».

— Я всё! Всё забрала! — к машине подбегает Аня, запыхавшаяся, с пачкой бумаг в руках.

Она начинает суетиться у открытой дверцы, пытается помочь сыну перебраться на сиденье, но Вадим смотрит на неё так холодно и отстраненно, что мне становится страшно. Та мысль, что мучила меня всё утро — признаться семье, рассказать про Рустама, перестать прятаться — забивается в самый дальний, темный угол сознания. Рустам сделал моего племянника инвалидом. После этого нас не может связывать ничего. Даже если моё тело воет от тоски по нему каждую ночь.

Мы едем. Аня вцепилась в руль, её профиль кажется высеченным из камня. Я сижу рядом, боясь лишний раз вздохнуть. Вадим сзади — мрачный, как грозовая туча, он просто уронил голову на спинку и закрыл глаза, делая вид, что спит.

— Вадим, может, заскочим куда-нибудь? Купим чего-нибудь вкусного? — Аня пытается бодриться.

— Домой хочу. И спать, — отрезает он, не открывая глаз.

Аня вздыхает. Мы обмениваемся с ней короткими взглядами. Она сильная, она всегда была нашей опорой. Но сейчас я вижу, как дрожат её губы.

— Оль, а как твой проект? — спрашивает сестра, явно желая сменить тему. — Познакомилась там с кем-нибудь интересным?

— Ань, я же туда не за женихами пошла, — я стараюсь улыбнуться. — Ради гранта. Ради идеи.

— И как успехи?

— Глухо. Там полно людей с «приземленными» идеями: сосисочные, пирожковые, ремонт обуви. Кому в наше время нужны книги и кофе? Это нерентабельно.

— Уверена, у тебя всё получится. Ты у нас упертая, — говорит она свою дежурную фразу.

— Ты всегда это говоришь своим конкуренткам по балету, Ань. Прямо перед тем, как они проваливаются.

— У меня нет конкуренток, — фыркает она с такой непоколебимой уверенностью, что я невольно улыбаюсь. Мне бы хоть каплю этой веры. В себя, в свой выбор, в завтрашний день.

Меня высаживают у дома. В пустой квартире тишина кажется ватной. Я механически готовлю ужин, открываю книгу на заложенной странице, но буквы расплываются. Взгляд постоянно соскальзывает на телефон. Ни одного уведомления. Ни-че-го. Иногда мне кажется, что я всё это выдумала: и те горячие ночи, и Рустама, и его кровать. Словно не было никакого похищения и того ужаса в четырех стенах. Но память — штука жестокая. Я до сих пор вздрагиваю от каждого шороха в подъезде, надеясь, что это он.

Кто его забирал? Равиль? Или всё-таки Люся? Какое место она занимает в его жизни, если она — «невеста» для медсестер? На его приемах я видела много девиц, но её — никогда.

И тут я вспоминаю Катю. Катя, которая умудрилась влипнуть в его орбиту, пусть и на одну ночь. Тогда мне было плевать, а теперь Катя — мой единственный мостик к информации.

Я нахожу её страницу в соцсетях. Катя вываливает в сеть каждый свой чих. Её жизнь сделала крутой вираж: бренды, дорогие рестораны, вечный отдых. Вариантов немного: либо богатый папик, либо эскорт, либо она выиграла в лотерею. . Судя по её самодовольному лицу на фото, она считает, что вытянула счастливый билет.

Листаю дальше. Она давно ходит в престижную танцевальную студию. Пилон, растяжка… и Бачата. Медленный, чувственный танец, который танцуется в парах, но. студия закрытая, женская. А значит стесняться будет некого.

Набираю побольше воздуха в легкие и жму кнопку вызова, чтобы записаться.