Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 31)

Он курит, выпуская дым медленно, лениво, и смотрит на меня в упор, как будто я — его собственность, которую он потерял и теперь нашёл.

— Трусоват твой кавалер, — говорит он, и его слова висят в воздухе, как дым, проникая в меня, вызывая волну гнева и чего-то ещё — запретного, тёплого, что я ненавижу в себе.

— Просто предусмотрителен, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутри всё кипит. Его взгляд жжёт, как прикосновение, и я чувствую, как тело реагирует — мурашки по спине, жар внизу живота. — Ему и правда не нужны лишние вопросы.

— Ну да. А то вдруг жена лишит тёплого местечка, — он усмехается, и эта ухмылка — кривая, насмешливая — режет, как нож. Конечно, он узнал про жену. Конечно, решил поиздеваться, чтобы задеть меня, чтобы напомнить, кто я для него.

— Я знаю, что он женат, — фыркаю я, стараясь звучать уверенно, но внутри всё трепещет от его близости. — Глаза ты мне не открыл.

Он хмурится, его брови сходятся, и он смотрит на меня внимательно, как будто ждёт, что я сорвусь, разрыдаюсь, покажу слабость. Или, может, разочарован, что я связалась с женатым, что не жду его, как раньше.

Его поза — расслабленная, но напряжённая, как у зверя, готового к прыжку, — заставляет меня замереть, и я чувствую, как страх смешивается с возбуждением, которое я пытаюсь задавить.

— Не ожидал от тебя, — говорит он, и в его глазах мелькает что-то тёмное, почти ревность.

— Чего не ожидал-то? Ты же не знаешь меня совсем. Или что, ты думаешь, через телесные жидкости передаётся информация? — слова вырываются острые, как шипы, но внутри я дрожу, чувствуя, как его присутствие давит, как воздух между нами накаляется. — И хватит за мной следить, мне писать.

— Или что? Заявишь на меня? — он делает шаг ближе, и я чувствую его тепло, его запах — табак, кожа, опасность, — который проникает в меня, вызывая волну воспоминаний.

— Именно так и сделаю. Заявлю на тебя, — отвечаю я, стараясь не отвести взгляд, но сердце колотится так, что кажется, он слышит.

— Ну попробуй, будет даже интересно на это посмотреть, — он улыбается, но в этой улыбке — угроза, и я чувствую, как холод пробегает по спине.

— Смотри лучше за своей Людмилой, у вас с ней более тесный контакт, — бросаю я, оборачиваюсь и ухожу, стараясь идти ровно, не бежать. Шаги эхом отдаются в голове, и я нутром чую: если побегу, он погонится, как охотник за добычей. Как это так, он дал сказать мне последнее слово?

Как это так, его план не сработал, и я не разрыдалась от горя? Внутри всё кипит — гнев, страх, и это предательское возбуждение от его близости, которое я ненавижу, но не могу игнорировать.

Глава 35. Рустам

Оля уходит, и её шаги — ровные, уверенные, как будто ей плевать на меня, на мои слова, на то, что её богатый придурок женат.

Она уходит, будто между нами ничего не было, будто те ночи, когда она дрожала подо мной, выкрикивая моё имя, не значат ничего. Словно она забыла, каково это — принадлежать мне. Забыла вкус моих рук, моего тела, моей власти.

А я кто такой, чтобы лишать её удовольствия напомнить? Напомнить, как мой член врезался в неё на полной скорости, как она задыхалась, растворяясь во мне?

Я шагаю за ней, тихо, как тень, мои ботинки едва касаются асфальта.

Мне даже стараться не нужно — один мой шаг равен двум её.

Я вхожу в подъезд следом, прячусь в тени лестничного пролёта, пока она спокойно поднимается на лифте. Мои ноги несут меня вверх по лестнице, будто в них заряжены энергоблоки, и я успеваю ровно в тот момент, когда дверь её пустой квартиры начинает закрываться.

Мой ботинок врывается в щель, останавливая её.

Она вскрикивает, давит на дверь сильнее, но я уже вставляю локоть, проталкиваясь внутрь.

Её глаза расширяются от ужаса, и этот страх — он как наркотик, бьёт прямо в кровь.

Квартира пахнет её миром — книгами, мятным чаем, уютом, который я сейчас раздавлю.

— Уходи, Рустам. Я всё сказала! — её голос дрожит, но она старается держать себя в руках, и это только заводит меня сильнее.

— Зато я не всё сказал, — я вдавливаюсь в прихожую, захлопывая дверь за собой. Она пятится, её лицо бледнеет, и я вижу, как её пальцы дрожат, когда она бросается к телефону на столе. Она хватает его, но я быстрее — вырываю из её рук и швыряю об стену.

Пластик трещит, экран гаснет, и её глаза наполняются паникой.

— Ты больной?! — кричит она, отступая к кухне.

Пожалуй. Иначе зачем я здесь? Зачем слежу за ней, узнаю всё про её мужика, с которым она, возможно, уже трахалась в своём чёртовом Париже?

Зачем мне это фото, где она в платье, которое не для меня? Только один ответ на все эти «зачем» — хочу. Хочу её так, что зубы сводит, так, что кровь кипит.

Не Люду, всегда готовую. Не жену босса, которая строит глазки. Не администратора бойцовского клуба, чья фигура затмит любую актрису.

Олю хочу.

Вот такую — испуганную, в этом уродливом платье до пола, с высокой причёской, сделанной в угоду старпёру. Любой хочу. И не собираюсь отказывать себе в этом удовольствии.

— Больной, — соглашаюсь я, делая шаг ближе. — Поэтому тебе лучше вести себя спокойно и не дёргаться, когда я буду рвать это уродливое платье.

— Да пошёл ты! — она кричит и бросается на кухню, а я за ней, на ходу сбрасывая куртку. Ткань шлёпается на пол, и я слышу, как она хватает что-то со стола. Поворачивается — в её руках нож, лезвие блестит в свете лампы. — Уходи, Рустам! Я с другим, понятно?!

— Да хоть замуж за него выходи, трахать я тебя всё равно буду, — рычу я, и её глаза вспыхивают — смесь страха и ярости, которая только подстёгивает меня.

— Мёртвые не трахаются! — она кричит и замахивается ножом. Лезвие чиркает по моему плечу, оставляя жгучий порез. Кровь тёплая, липкая, стекает по руке, и она вскрикивает, её лицо искажается ужасом. — Боже! У тебя кровь!

— Я тоже пустил тебе кровь, когда целку порвал, так что мы квиты, — я делаю резкое движение, хватаю её руку с ножом, сжимаю запястье так сильно, что она вскрикивает и роняет лезвие.

Нож звенит, падая на пол, а я толкаю её к кухонному столу, сметая всё — тарелки, вилки, остатки ужина, что она так аккуратно раскладывала.

Стекло разбивается, соус размазывается по столешнице, и я тащу её на стол, прижимая к холодной поверхности.

Она бьёт меня другой рукой по щеке, её ногти царапают кожу, но я даже не морщусь.

Она кричит, бьётся, как птица в силках, а я задираю её платье, тяжёлую ткань, до самого лица, закрывая ей голову.

Её голос приглушён, она всё ещё сопротивляется, но я уже целую её мягкий, плоский живот, чувствуя, как кожа дрожит под моими губами. Она бьёт меня по спине, её кулаки слабые, но отчаянные, и кричит сквозь ткань:

— Отстань, отвали! Помогите! Господи, Рустам, пожалуйста, остановись…

— Почему? — хриплю я, вырисовывая языком влажный круг вокруг её пупка, забираясь кончиком внутрь, пока одной рукой держу платье у её шеи, а другой стягиваю трусики вместе с колготками. Ткань рвётся, и я чувствую её дрожь. — Бельё, смотрю, разного цвета. Не собиралась трахаться, значит?

— Потому что я не хочу! Потому что у тебя кровь, в конце концов, идёт! — её голос срывается, и я вижу, как она пытается вырваться, но мои руки сильнее.

Я скольжу пальцами по её бёдрам, вниз, к её щели, ожидая, что она будет сухой, как песок, если не хочет.

Но вместо этого нахожу горячую, влажную пульсацию, и это бьёт в голову, как виски. Она моя. Всё ещё моя.

— Нет, нет, не смей, — шепчет она, но её голос дрожит, выдавая её.

— А ты чего больше боишься, Оль? — я наклоняюсь ближе, мой голос низкий, почти рычание. — Что не понравится? Или что так понравится, что ты потом сама будешь мой член вымаливать?

Я чувствую, как её тело напрягается, но не отталкивает.

Её дыхание становится прерывистым, и я знаю — она борется не только со мной, но и с собой. Кровь из пореза на плече капает на стол, смешиваясь с запахом её кожи, её страха, её желания.

Кухня — маленькая, тесная, с клетчатой скатертью, свисающей с края стола, и фикусом на подоконнике — кажется слишком обыденной для того, что происходит.

За окном — осенний двор, листья падают, фонари мигают, а где-то там, в темноте, её жизнь с Альбертом, её попытки сбежать от меня. Но она не сбежит. Я не позволю.

Глава 36.

Её глаза пылают — смесь ярости, страха и того, что она не хочет признавать, но что выдаёт её тело.

— Ты слишком самоуверен, — шипит она, её голос дрожит, но в нём вызов, который только подстёгивает. — Альберт намного лучше это делает.

— Это делает, — хохочу я, чувствуя, как её слова бьют по нервам, разжигая ещё больше. — А ты, когда под него ложишься свет выключаешь? Смотришь, как он ебёт тебя, или глаза закрываешь, представляя меня?

— Ты ублюдок! — кричит она, её щёки пылают, глаза сверкают яростью. Я вставляю пальцы внутрь, ощущая её горячую, влажную тесноту, а большим пальцем грубо поглаживаю клитор, вынуждая её прерывать ругательства стонами. — Сволочь! Ненавижу!