Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 30)

— Не смог до тебя дозвониться.

— И приехал.

— Конечно.

Я кусаю губу, смотрю на него снизу-вверх — он выше меня, сильный, но не давящий. В его глазах — нежность, и от этого внутри что-то тает. Пакет в его руках пахнет едой, и я понимаю, как он подумал обо мне.

— Подумал, если ты голодная.

— Ну пойдём, накормишь меня.

— В квартиру?

— Да, мама осталась на своей новой даче, так что сегодня я одна.

В полумраке подъезда я замечаю блеск его глаз и невольно сглатываю от мимолетного укола страха. Наверное, зря я так. Но Альберт здесь, а Рустам нашёл себе «всегда готовый рот».

И кто я такая, чтобы его осуждать? И кто он такой, чтобы занимать мои мысли, когда рядом идеальный мужчина — терпеливый, нежный, надежный? Я улыбаюсь ему, и мы входим в дом. Здесь запахи книг и чая смешиваются с его парфюмом, и на мгновение ко мне возвращается чувство безопасности. Сердце колотится от смеси волнения и какого-то детского восторга.

Я улыбаюсь ему, и мы входим в квартиру. На мгновение запах его парфюма в тесном коридоре дает мне обманчивое чувство безопасности. Сердце колотится — то ли от волнения, то ли от какого-то детского восторга.

Я щелкаю выключателем. Мягкий свет заливает комнату, и я тут же замечаю всё то, на что раньше не обращала внимания: выцветший плед на диване, стопки книг, моих бумажных птичек под потолком. Альберт оглядывается. Его пальто распахнуто, подчеркивая разворот плеч; он смотрится здесь странно — слишком масштабным, слишком "парижским" для моих старых обоев, но при этом удивительно спокойным.

— Вот, моя комната, — говорю я, открывая дверь в своё убежище.

Я краснею, вдруг ощутив себя беззащитной: здесь всё слишком личное, от заваленного тетрадями стола до вида на пустой осенний двор. Кажется, что он видит меня насквозь — со всеми моими страхами и недочитанными историями.

— Не суди строго, я тут больше читаю, чем убираюсь.

Альберт улыбается, и его глаза теплеют — будто он видит не беспорядок, а мою душу. Он подходит ближе, убирает прядь волос мне за ухо. Его пальцы касаются шеи — легкие, но такие горячие, что по коже пробегает дрожь. Он наклоняется, едва касаясь губами виска, и шепчет:

— Я успел соскучиться.

Его низкий голос обволакивает, как плотное одеяло. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, и отстраняюсь, пряча смущение за нервным смешком.

— Давай… давай ужинать, — бормочу я, почти бегом направляясь на кухню. — Ты же принёс что-то вкусное, да?

На кухне достаю тарелки, пытаясь воспроизвести изысканную подачу, подсмотренную в Париже. Рыба пахнет травами и лимоном; я аккуратно раскладываю её, добавляя гарнир и стараясь, чтобы всё выглядело безупречно. Альберт не отрывает от меня взгляда.

В его глазах — восхищение, будто я создаю не ужин, а произведение искусства. Его внимание обжигает, но это приятное тепло, как луч солнца в холодный день.

Мы садимся за стол. Чтобы скрыть волнение под его глубоким, внимательным взглядом, я начинаю рассказывать про новый мамин дом.

— Он такой… сказочный, знаешь? Сруб, резные ставни, а вокруг — лес. Там так тихо, что слышно шуршание ветра в кронах. Мама впервые за всю жизнь будет жить одна, и я… я тоже впервые осталась одна.

Голос дрожит, и я опускаю глаза, чувствуя, как наружу пробивается уязвимость.

— Это большая перемена, — говорит он мягко, будто понимая всё, что осталось между строк.

— А почему ты не пьёшь вино? Оно очень вкусное. — Он кивает на бутылку из темно-зеленого стекла.

Я нервно тереблю край скатерти. — После алкоголя я не совсем отвечаю за свои действия.

— Так может, это тебе и нужно? Расслабиться, — он наклоняется ближе, и в глазах искрится азарт.

— Есть музыка? Давай потанцуем.

— Прямо на кухне? — я смеюсь, но смех выходит почти истеричным.

Альберт встает и подключает телефон к колонке. Мягкая французская мелодия со скрипками заполняет пространство. Он протягивает мне руку. Без пальто, в одной рубашке, подчеркивающей мускулы, он двигается с поразительной грацией.

— С тобой я готов танцевать даже на краю пропасти, главное, чтобы мы шагнули туда вместе, — его голос звучит как манящий шелк.

— Тебе бы стихи писать, — шепчу я. Щёки горят.

— Если только эротические, — он наклоняется к самому уху, обжигая кожу дыханием.

Его ладонь скользит по моей спине вниз, к пояснице. Мягкое поглаживание вызывает волну мурашек. Я закрываю глаза, пытаясь раствориться в этом моменте — в его тепле, в чистом запахе без примеси табака и опасности.

Я почти готова сдаться этому желанию, как вдруг…

Громкий треск разрывает тишину.

В следующую секунду двор содрогается от пронзительного воя сигнализации. Сердце подскакивает к горлу. Альберт бросается к окну, резко отдергивает занавеску, и его лицо темнеет.

— Моя машина! — оглушительно кричит он. Он хватает пальто и бросает мне быстрый взгляд: — Я сейчас вернусь!

Я киваю, ошеломленная. Идеальная нить момента оборвана. Я стою посреди кухни, слушая, как бешено стучит пульс, а в голове пульсирует одна мысль: это не случайность. Там, за окном, в густой темноте, я кожей чувствую присутствие Рустама. Его тень, его торжествующую ухмылку.

И от этого холода уже не спасает ни чай, ни музыка.

Глава 34.

Я быстро натягиваю пальто — его ткань холодная, как осенний ветер, проникающий сквозь щели в подъезде, и она обволакивает меня, принося лёгкую дрожь по коже.

Сердце колотится, как барабан, от смеси страха и раздражения — кто мог разбить стекло в машине Альберта?

Я выбегаю на улицу, где ночной воздух бьёт в лицо, сырой и пронизывающий, с запахом мокрого асфальта и опавших листьев. Фонари отбрасывают жёлтые пятна света, освещая тротуар, усыпанный лужами, которые отражают мигающие огни сигнализации.

Альберт стоит у своей машины, наклонившись, осматривает повреждения — разбитое стекло водительской двери сверкает осколками на асфальте, как разбитые звёзды.

Его лицо напряжённое, брови сведены, и я чувствую укол жалости, смешанный с беспокойством.

— Ну что за сволочь! — он выпрямляется, сжимая кулаки, и его дыхание вырывается облачками пара в холодном воздухе. — И ведь не взял ничего, просто стекло разбил.

— Да, странно, — бормочу я, оглядывая тёмную улицу. Любопытные лица высовываются из окон соседних домов — силуэты в освещённых квадратах, кто-то в халате, кто-то с телефоном в руках, снимая происходящее.

Их взгляды колют, как иголки, и я обнимаю себя руками, чувствуя, как холод пробирается под пальто. — Надо полицию вызывать.

— Ни в коем случае, — он качает головой, и в его глазах мелькает что-то твёрдое, почти испуганное. — А если кто спросит, Оль, меня тут не было.

— Не было? — я замираю, чувствуя, как внутри всё холодеет. Его слова кажутся странными, как будто он прячется от чего-то большего, чем разбитое стекло.

— Я же дипломат, чиновник. Мне не нужно, чтобы завтра моё имя полоскали во всех СМИ, — объясняет он, и я думаю, что он, наверное, переоценивает значимость своего положения, а главное — трагичность события. Это всего лишь стекло, но в его глазах — настоящая тревога, и я киваю, не споря.

Он просто садится в машину, заводит мотор, и фары вспыхивают, ослепляя меня на миг.

Уезжает, не сказав больше ни слова, оставляя меня одну посреди этой ночной пустоты.

Я обнимаю себя крепче, смотрю вслед удаляющимся красным огням, чувствуя, как одиночество наваливается, как холодный туман, проникающий в каждую пору.

Почему он так резко уехал?

Почему не обнял, не сказал, что всё будет хорошо?

Внутри всё сжимается от смеси разочарования и страха — как будто этот вечер, который мог быть идеальным, рухнул в один миг.

Слышу вдруг, как кто-то рядом чиркает зажигалкой — резкий, металлический звук, и поворачиваю голову.

Рустам.

Он стоит у своей машины, припаркованной в тени, как ни в чём не бывало.

Его фигура — высокая, мощная, в чёрной кожаной куртке, которая облегает широкие плечи и мускулистый торс, как вторая кожа.

Он прикуривает сигарету, пламя зажигалки освещает его лицо — резкие скулы, тёмные глаза, полные той самой тихой агрессии, которая всегда заставляла меня дрожать.

Шрам в форме полумесяца на шее белеет в полумраке, и я вспоминаю, как касалась его пальцами, губами, в те ночи, когда теряла контроль.