Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 28)

Я сглатываю, чувствуя, как стыд и жар заливают лицо.

Ещё несколько дней назад я была готова сделать то же самое, задыхаться, давиться, лишь бы он был рядом, лишь бы он смотрел на меня.

Следом приходит сообщение:

«Это могла бы быть ты, но ты сосёшь старпёру. Песок между зубов не застревает?»

Я должна промолчать. Просто промолчать. Заблокировать его и лечь спать. Но пальцы уже набирают ответ, дрожа от злости, от стыда, от того, что он всё ещё может задеть меня. За то, что мне все равно кто с ним.

«Лучше песок между зубами, чем грязь между ног», — пишу я и нажимаю «отправить», чувствуя, как сердце колотится.

Я бросаю телефон на кровать, как будто он обжигает, и закрываю глаза, пытаясь вытеснить его из своей головы. Но он всё ещё там. И я ненавижу себя за это.

Я жмурюсь до боли в веках, до звёзд под ресницами, и зажимаю ладони между бёдер, чувствуя, как напряжение пульсирует там, где только Рустам умел касаться.

Его прикосновения — грубые, жадные, как будто он выжигал на мне своё имя — всё ещё горят под кожей, и от этого всё внутри сворачивается в тугой узел.

Перед глазами — это чёртово фото: красные губы Гали, что была со мной в универе, обхватывающие его член, такой идеально ровный, напряжённый, пульсирующий, как живое воплощение его власти надо мной.

Я мысленно вижу каждую деталь — жилы, натянутую кожу, её губы, растянутые до предела, и это бьёт по нервам, как электрический разряд.

Почему он с ней, но пишет мне?

Почему встречает меня в аэропорту, смотрит, как хищник, с этой своей тихой яростью?

Думал, я буду одна?

Хотел подвезти, затащить к себе, показать, как сильно был «занят»?

Злость смешивается с чем-то тёмным, горячим, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Фото горит в голове — как красная тряпка перед быком, как свеженапечатанная книга, которую я не могу не открыть, даже зная, что она отравит меня.

Я вскакиваю, почти бегу в душ, надеясь, что ледяная вода смоет это тянущее, мучительное желание, которое разливается по телу, как расплавленный воск.

Я никогда не любила порно — интимные сцены в книгах пролистывала, краснея, стыдясь своих мыслей.

Но это фото.

Его фото.

Я качаю головой, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь прогнать образы.

Мне не должно это нравиться. Мне должен нравиться Альберт — его нежность, его терпение, его мир, где нет грязи. И так будет. Завтра. Но сейчас…

Я прислоняюсь к холодной плитке в душе, вода хлещет по коже, но не охлаждает. Мои руки скользят вниз, пальцы дрожат, касаясь себя там, где он касался.

Я пытаюсь повторить его движения — грубые, точные, безжалостные, как будто он знал каждый мой нерв, каждую точку, которая заставляла меня извиваться.

Его пальцы, его язык, его член — всё это вспыхивает в памяти, как вспышка, и я ненавижу себя за то, что хочу этого.

Хочу его.

Пальцы двигаются быстрее, на автомате.

Вжимаюсь в стену, чувствуя, как жар разливается по телу.

Удушающий, невыносимый.

Я представляю его — как нависает надо мной, как его дыхание обжигает шею, как он шепчет моё имя.

«Олька, давай Олька, кончи для меня»

Низко, хрипло, требуя, чтобы я кончила.

Мои пальцы повторяют ритм, который он задавал.

Задыхаюсь, кусая губы, чтобы не застонать.

Тело предаёт, изгибается, жаждет его, и я ненавижу эту слабость.

Вода стекает по лицу, но жар внутри только нарастает, как пожар, который невозможно потушить.

Я запрокидываю голову, морщусь, открывая рот в безмолвном крике, когда оргазм накрывает меня — резкий, сокрушительный, как удар.

Тело содрогается, колени подгибаются, и я сползаю по стене, задыхаясь, чувствуя, как вода смывает пот и слёзы, но не стыд. Не его.

Он всё ещё во мне, в каждом нерве, в каждом ударе сердца, и я ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что даже через тысячи километров он может сделать меня такой — слабой, дрожащей, зависимой.

Я сижу на полу душа, обхватывая колени, и рыдаю беззвучно, пока вода заглушает всё. Альберт ждёт меня завтра, с его улыбкой, с его теплом, а я здесь, раздавленная одним фото, одним воспоминанием.

Почему я не могу просто выкинуть его из головы? Почему его тень сильнее, чем всё, что я пытаюсь построить с Альбертом? Я закрываю глаза, пытаясь вызвать его лицо — мягкое, доброе, с лёгкой сединой, — но вместо этого вижу только Рустама.

Его ухмылку. Его шрам. Его власть.

И я знаю, что завтра я обязательно буду свободна. Но сегодня я всё ещё принадлежу ему.

Глава 31.

Не успеваю выйти из дома, как натыкаюсь на курьера — молодого парня в яркой куртке с охапкой белых роз. Их свежий, чуть сладкий аромат мгновенно ударяет в нос. Я замираю. Розы такие идеальные, будто они из другого мира, а не из этого серого московского утра.

— Для Ольги, — улыбается курьер, протягивая букет.

Я расписываюсь дрожащей рукой. Он уходит, оставляя меня с этой колючей тяжестью. Прижимаю цветы к груди, вдыхая запах, который напоминает о Париже и какой-то несбыточной надежде. С трудом доношу букет до комнаты и ставлю на стол под удивленным взглядом мамы.

— Всё-таки удалась поездка, да? — спрашивает она с легким беспокойством.

Я киваю, но внутри всё кипит. Как ей объяснить? Как дать понять, что никакими цветами не обманешь сердце? Будь я бедной Золушкой, которой нужно оплатить операцию родственнику или закрепиться в чужом городе, я бы не задумываясь сказала Альберту «да». Приняла бы стабильность и была бы благодарна.

Но я не нуждаюсь в деньгах или связях так отчаянно. Я могу позволить себе быть одной и заниматься тем, что люблю. Есть ли смысл мучить Альберта обещаниями, которые я, возможно, никогда не выполню? От этой мысли в груди сжимается чувство вины.

— Удалась, конечно, — отвечаю я, стараясь звучать легко. — Не понимаю, как Париж может не понравиться.

Мама кивает, глядя на розы мечтательно. Я фотографирую букет — белые лепестки сияют на свету, как снег — и отправляю Альберту: «Они прекрасны».

Ответ приходит почти сразу: «Как и ты. Хорошего дня, милая Оленька. Увидимся вечером? Ты обещала мне ресторан».

«Конечно», — пишу я, чувствуя очередной укол совести. Он такой терпеливый, а я…

— Ну, мы едем? Нас машина ждёт, — поторапливает мама.

Мы спускаемся по лестнице. У входа стоит блестящая черная машина с тонировкой. Водитель Фёдор, знакомый из охраны близнецов, выходит открыть нам дверь.

— Добрый день, Фёдор. Как ваши дела? — спрашивает мама.

— Прекрасно, Мария Андреевна. Здравствуйте, Ольга.

Фёдор кивает, я улыбаюсь в ответ, но мысли всё еще заняты Рустамом.

— Долго ехать? — спрашиваю я, устраиваясь на сиденье.

— Час, учитывая пробки. Кирилл и Марк уже там.

Машина трогается мягко. Мама утыкается в игру на телефоне, а я открываю Стругацких. Страницы шуршат, я пытаюсь погрузиться в их фантастический мир, где герои борются с системой и собой. Но сегодня слова плывут. Образ Рустама в аэропорту не отпускает, как цепкие корни.

Телефон вибрирует. Катя.

— Ты когда на работу? Вчера же приехала.

— Привет, Кать. Завтра.