Любовь Левшинова – Ванильная смерть (страница 2)

– Посмотрим еще, приятно ли, – она сдобрила слова приветливой улыбкой. – У нас классы маленькие, затеряться не получится. Так что либо будем дружить, либо…

Троица Грише не понравилась. Ему даже не нужно было узнавать их лучше, чтобы понять суть. Бывают такие люди – карикатурные персонажи. В таких, даже если он в книге опишет дословно, читатели не поверят, скажут «так не бывает». Поэтому Громов молча наслаждался колоритными характерами, оттененными говорящими цветами в одежде. Барс был в черном. Алиса – в красном. Платиновая принцесса – в белом.

Настоящее гестапо.

В прошлых школах Громов с таким не сталкивался. Даже самые отпетые выскочки там были вчерашними детьми. Но здесь… недавно отпраздновавшие (на Маврикии или Кипре?) совершеннолетие ребята на финишной прямой школьной жизни пытались взять гран при. Гриша сомневался, что имелась ввиду золотая медаль. В частных школах, он понял после десяти минут во дворе, правила были свои. Особенные.

– Не хочу на уроки. Хочу в Лондон.

Платиновая принцесса, которую Барс окрестил заморским «Эмма», капризно надула губки и потеряла всякий интерес к новенькой. Не стоило бы – их класс и без того состоял из шести человек. Но ей было плевать. Эмма повисла на Арсении веткой Ивы, пальчиком провела по подбородку парня.

– Я уж лучше пойду на уроки. – Барс тряхнул волосами, в отличие от своей подружки, полностью увлеченный новым знакомством. Темненькая Лукьянова явно пришлась ему по душе. – В Лондоне было ужасно скучно. Плохая еда, дождей больше, чем в Питере, и страшные женщины, – он легкомысленно отмахнулся.

Невидимкой в атмосфере праздности, Громов отвлеченно наблюдал за парой. Они идеально подходили друг другу: капризная принцесса и нахальный принц.

Гриша любил такое положение, любил наблюдать: будучи в центре внимания ты можешь только транслировать – эмоции, жесты, голос, информацию, но не поглощать. А книги требовали именно этого, тонких наблюдений. Поэтому он смотрел на наклон головы Эммы, на прищур карих глаз Арсения, скучающее выражение лица Алисы и гордый подбородок Лукьяновой.

Андрей со стороны с нетерпением, почти трепетом наблюдал за событиями: ему важно было познакомить друга детства с одноклассниками, друзьями. Громов, когда пересекся взглядами с ним, усилием воли сдержался от красочного заката глаз. Вот уж не думал после рассказа Андреева о том, какие ребята классные, встретить на школьном дворе… это. Созависимый треугольник Карпмана, слепок карикатурных черт.

– Ты такой душный. – Эмма потянулась кошкой, потерялась взглядом на секунду в осенней листве над головой. – Неужели ничего не можешь сказать хорошего о Великобритании?

– Они создали самое большое количество дней независимости по всему миру. – Громов не сумел удержать язык за зубами. Внимание троицы впилось в его кожу гарпуном. Он заметил короткую улыбку на губах Эммы. – Я тоже новенький.

Проговорил он спокойно, уверенно, руку подавать не стал. Еще полчаса назад думал, что в творческой школе полезно будет подружиться с местными, но короткий диалог компании между собой дал ему понять: спасибо, увольте.

– Григорий Григорьевич Громов. Андрюша про тебя рассказывал. – Платиновая принцесса столкнулась с Громовым взглядами, представила его друзьям сама. Смотрела внимательно, остро. Затем выдохнула и улыбнулась. Радостно, даже возбужденно. – Ты писатель? – Эмма вынырнула из объятий Барса, шагнула вперед почти завороженно.

Улыбалась одними глазами.

У Громова мурашки побежали по спине от такого пристального внимания. Будто ребенку показывали новую игрушку.

Нет. Будто коллекционер заприметил давно разыскиваемый экземпляр и не мог поверить, что тот наконец оказался у него в руках.

– Писатель? Про что пишешь? – Барс мазнул взглядом по блондинке, обратил свое царское внимание на новенького. Кажется, знакомству с Лукьяновой он был больше рад. Тут же оценил рост, размах плеч Гриши, приосанился. – И почему перешел в двенадцатый класс к нам, не учился ведь до этого по Вальдорфской системе? – Арсений наклонил голову вбок, улыбнулся, показывая обаятельные ямочки на щеках. Сделал шаг вслед за Эммой, собственнически закинул ей руку на плечо. Громов хмыкнул про себя – помечает территорию. – Признавайся, ты отсталый? – Барс пустил садистский смешок, но затем расслабленно взглянул на Громова.

Будто не пытался задеть специально. Был по сути таким – обаятельным мерзавцем. Такие являются последователями Марии Антуанетты: «пусть едят пирожные». Все в Арсении: жесты, мимика, медные волосы и улыбчивые морщинки у глаз говорили о том, что он даже не старался выигрывать. Знал, что априори – лучший.

Гриша был совершенно не против подыграть.

– По той же причине, что и ты, – спокойно ответил он.

Барс взглянул на Громова лукаво. Гриша старался смотреть на Арсения, с которым вел диалог. Не давать упасть взгляду на платиновую принцессу рядом, которая глазами продолжала его пожирать.

– Хочешь еще год пить, трахаться и не быть скованным обязательствами сессии? – Наклонил голову вбок Барс.

Эмма рядом закатила глаза.

– Вроде того. Только без поездок в Лондон и алкоголь у меня эконом-класса, – дернул Громов уголком губ.

Арсений расхохотался, одобрительно покачал головой. Эмма снова коротко улыбнулась. Глядела теперь на Громова несмело, из-под ресниц, а не прямо, как хищник.

– Главное, чтобы не женщины, – Барс хлопнул Гришу по плечу и снова прострелил висок Эммы поцелуем. – Да, детка? – Сальная шутка осталась без объяснений, ответом на нее послужила натянутая улыбка платиновой принцессы.

Она мотнула головой, поправила несуществующие складки на юбке короткого белого сарафана, подняла на Громова взгляд.

Серые глаза под слоями туши казались коктейлем горячих специй. Белые волосы, белое платье, бледнее, чем у друзей, кожа, делали ее в тени осеннего клена мраморным изваянием. Эмма, кажется, даже не моргала. Застыла в пространстве и только взгляд ее горел. Горел по направлению к Громову.

– Так что пишешь, Громов? Раз ты писатель.

Гриша с трудом отмер, с усилием вырвал взгляд из застывшего пространства летнего дворика, перевел внимание на улыбчивого Арсения. Только улыбка эта больше похожа была на оскал. Громов понял: если до этого Барс дерзил просто потому, что родители не привили ему хороших манер, то теперь парень присматривался конкретно к нему – Громову.

– Бытовую литературу.

– Ску-ка. – Барс недовольно цокнул, тут же потерял интерес, словно выключателем в нем щелкнули. – Ты права. – Он скосил взгляд на Эмму. – Надо было оставаться в Лондоне. Я-то думал тут будет что-нибудь интересное. – Он прошёлся по Грише взглядом на грани презрения. Будто вежливо терпел диалог с нищим после того, как подал милостыню. – Про убийства или эротик, например. Я тебе в красках могу рассказать, как Эмма стонала вчера ночью, а ты запишешь. – Хамоватая улыбка разрезала тонкие губы парня. Ясное небо подходило его холодным глазам. – Давай?

Гриша верно расценил этот вопрос как риторический. Бросил взгляд на Андреева. Слегка осуждающий и подтрунивающий. Без слов спрашивал: «Серьезно? И это – твои друзья?»

Андрей смущенно опустил глаза.

Упавшие на плитку листья унес теплый сентябрьский ветер. Гриша с отстраненной тоской подумал, что хотел бы, чтобы ветер унес и его. Но внимание на себя заставила обратить резкая реплика вялой до этого, скучающей Эммы.

– Лучше я тебя убью и расчленю, а Григорий Григорьевич Громов сам решит, как это описать. Как тебе такая идея? – Платиновая принцесса улыбнулась сквозь плотно сжатые губы, наклонила голову вбок.

Серые глаза опасно блеснули. Гриша заинтересованно на нее посмотрел. В раю все не так гладко?

Было очевидно, и так всегда бывает: за напускным хамством молодые люди прячут раненую душу. Громов понимал, что и святая троица могла сталкиваться с жизненными проблемами. Наверное и он выглядел со стороны благосклонным, собранным, скучающим снобом, но голос Эммы заставил его посмотреть в сторону девочки-мраморной статуи не поэтому.

В ее голосе звенела затаенная ярость. Обещающая проблемы. Учитывая жгучий интерес к личности Громова – для него в частности. Потому что ярость не укротить. Она выплескивается бесконтрольно. Звонким смехом или бестактным закатыванием глаз, но выплескивается.

Арсений расслабленно засмеялся, крепче приобнял Эмму рукой. Андрей про нее говорил тоже – американская фамилия, творческая натура. Но Гриша уже успел понять: описаниям друга доверять не стоит. Потому что яркая по его словам, необычная девушка сейчас смотрела на Барса, будто умерла уже давно. Призраком белела в его загорелых объятиях.

Гриша заметил движение ее глаз. Нераспознаваемое, ощутимое, кажется, одним существом. Она хотела на него посмотреть. Но ей было стыдно. За слова своего парня, за спектакль, здесь разыгрывавшийся. Эмма не хотела, но уже вышла на сцену, и играть пришлось до конца.

– Эмма? Везде тебя ищу. – Из толпы учащихся к ним вышла запыхавшаяся блондинка. Миловидная, голубоглазая, в белой праздничной рубашке и черной юбке. Примерно их возраста. – Мама просила передать торт для Ирины Геннадиевны.

Она протянула пакет платиновой принцессе, спрятала смущенный взгляд от Андреева, коротко улыбнулась Громову и Веронике из вежливости. Юный ландыш на удушливом сентябрьском ветру. Грише захотелось улыбнуться ей в ответ, но девочка с трепетным вниманием впилась в платиновую принцессу.