Любовь Левшинова – Паршивое чувство юмора (страница 4)

На секунду их пальцы соприкасаются. Тата вздрагивает и прячет взгляд.

– Выживанием, в основном, – криво усмехается она. – Знаешь, – вдруг серьезно говорит девчонка, смотря куда-то сквозь пространство, – я думала, это будет веселее. Что когда уйду из дома, стану главным героем в своей истории. Но на деле оказалось, что я просто долбаная неудачница, которая не умеет ни работать, ни прогибаться под тех, кто может посодействовать в хорошей жизни. И даже мое надрывание связок в этом гадюшнике скоро перестанет мне обеспечивать крышу над головой, – так расстроенно выдыхает Тата, что холодок по коже проходится.

Старицкий знает это чувство собственной ничтожности: сам недавно ходил по улицам города, в компании отчаяния и злости, но все изменил случай. Теперь он не один.

– А что изменилось? – поднимает вопросительно брови Андрей, берет из ее рук абсент.

Малум агрессивно шипит в сознании, Старицкий благосклонно делает лишь небольшой глоток алкоголя.

– Ниже по улице открылся новый клуб – с кальянами и прочими приблудами, а наш, как устарелый притон, стал менее популярным, а популярность прямо пропорциональна моей долбаной зарплате. Так и живем, – невесело хмыкает она. – Знаешь, иногда хочется быть лучше всех. Просто так, ни за что. Например, попасть в измерение имбецилов и там стать главным президентом или вроде того. Знаю, что это бред, но блин. Стараешься, жопу рвешь, а всем плевать. – почти хныкает Тата. Старицкий ее понимает – сам зубами себе лучшую судьбу выгрызал, и с чем остался? – Хотя не, в измерение имбецилов не надо – я же свихнусь от их тупости, – отмахивается она, как будто отменяет свое желание, загаданное джинну.

– Ты не представляешь, как права, малышка Тата.

Антрацитовая козлиная морда вырастает неожиданно, откуда-то из плеча Андрея. Дымка обволакивает тело, превращая мужчину в сиамского близнеца с двумя головами. Клыки прячутся под рваными прозрачными губами, рога теряются в сумерках вечера.

Андрей морщится от неприятных ощущений, закатывает глаза на нетерпение Малума. Закусывает губу и поворачивается к девчонке, думая, как поступить с до усрачки напуганной Татой. Старицкий готовится закрыть уши на отчаянный визг, но ничего не происходит.

Тата задерживает дыхание, испуганно смотрит во все глаза на клыкастую пасть и глаза без зрачков, но не кричит – в ступоре пялится на демона, не в силах сказать хоть что-то. Затем переводит шокированный взгляд на Андрея, и видит вину в его взгляде – ему жаль, что так вышло.

Тата сглатывает, смотря на скалящуюся морду демона. Нащупывает рядом бутылку, делает несколько больших глотков, не прерывая зрительного контакта с Малумом.

– Андрей, у тебя что-то из плеча торчит.

Клыкастая пасть растягивается в неком подобии улыбки и хрипит.

– А ты забавная, малышка Тата. Но чертовски права – вы, люди, очень глупы, и постоянно думаете не о том, – басит голос.

Тата переводит растерянный, озадаченный взгляд с ниоткуда взявшейся черной странной головы монстра на Андрея и обратно. Мужчина пожимает плечами.

– А о чем нужно? – несмело задает вопрос Тата, но в конце фразы гордо вздергивает подбородок и делает еще несколько больших глотков.

Малум усмехается.

– О власти. – Многозначительно тянет он, Старицкий посмеивается.

– Говоришь как Аль Пачино, – поддевает «соседа» он и переглядывается с Татой, видя смешинки в ее глазах – девчонка отходит от шока, как и сам Андрей – она первая после Старицкого, кому демон показался таким образом.

– Что? – недоумевает Малум и поворачивается мордой к Андрею, брызжа слизью из пасти.

– Ну, в «Адвокате дьявола», – несмело объясняет Тата, обращая внимание Малума на себя, – не смотрел что ли? – удивляется она, кивает Андрею. – Надо будет ему показать, – и смотрит уже на Малума, заглядывая ему в глазницы, – тебе понравится, – улыбается она. – Так как, говоришь, вы сосуществуете?

– Сложно и весело, – кривит губы в усмешке Старицкий.

– Весело не то слово, – хрипит Малум на завуалированную издевку, – особенно твои мысли о сексе во время выступления Таты.

Тат и Старицкий синхронно закашливаются: он – от бесцеремонности и наглости Малума, она – от того, что черная демоническая голова может потягаться с ней в язвительности.

– Ну ты и зараза, – шипит Андрей, а Тата смелеет от алкоголя и смеется, наблюдая за перепалкой мужчины и существа, будто они старые друзья или соседи по комнате телу.

– На самом деле Андрей ненавидит секс, – прерывает своеобразные гляделки «приятелей» Тата. Оба смотрят на нее удивленно: Старицкий – подняв брови, а про эмоции Малума она может только догадываться, – потому что другого объяснения этим рубашкам я найти не могу.

Пасть разражается каким-то диким воплем, очень отдаленно напоминающим смех, а Тата прыскает в кулак, вновь разговаривая с Андреем одними только взглядами. Ситуация странная до абсурда, но Тате нравится, как она себя сейчас чувствует в… их компании. Кроме, правда, действия абсента.

– Так, парни, я от стресса выпила сверх меры и скоро отрублюсь, – проговаривает резко онемевшим языком Тата, – а вы дотащите меня до дома, договорились? Я могу быть уверенной… в вас обоих? – с надеждой спрашивает она и хватается за руку Старицкого, когда перед глазами начинают вращаться вертолеты.

Пасть ничего не отвечает, но Тата видит, как морда еле заметно кивает и исчезает в теле Андрея, всасываясь дымкой под кожу. Тот что-то говорит, но Тата не слышит – проваливается в хмельное забытье. Надеется только, что этот вечер в памяти останется навсегда.

Старицкий подхватывает девчонку на руки, отмечая про себя то ли ее легкость, то ли свою силу, и доносит до самой квартиры, без труда найдя ключ в кармане ее куртки. Укладывает на кровать, снимает потрепанные кеды, укрывает пледом и проводит пальцами по щеке. Малум делает то же самое.

Андрей оставляет рядом с кроватью тазик на всякий случай, и выходит на улицу, вдыхая свежий ночной воздух.

– Она нам нравится? – хрипит голос в голове.

– Она нам нравится, – Старицкий поджимает губы.

Он сам не ожидал.

– Тогда за дело.

Утром, когда Тата выйдет за кофе, в глаза бросится заголовок газет: «Свирепая бойня в клубе. Никто не выжил – заведение закрыто до окончания следствия».

Потому что Малум знает, что слова – это одно, а действия – другое. И свою симпатию он предпочитает показывать последним способом.

Глава 4. Что подорожало раньше: курица или яйцо?

Андрея уже несколько дней кроет чувство вины. Он никогда не был человеком набожным, но после того, как узнал о демонических существах и ощутил влияние других реальностей на своей шкуре, окончательно убедился в том, что ад существует.

Можно было бы все списать на состояния аффекта и желание защитить малышку Тату, но Старицкий в последнее время все реже занимается самообманом, признает – он хотел этого: почувствовать власть над жизнью и возможность ее оборвать. Несколько десятков раз подряд.

Но тем не менее, убивать для Андрея – для его человеческой стороны – противоестественно. И его мажет. Выедает изнутри ненависть к себе, чувство скорби по незнакомым, убитым им людям, постоянно мерещатся разрушающие сознания смерти.

Андрея Старицкого кроет от всего. От терпкого сигаретного дыма, прожигающего глотку и легкие. От вещей, которые он бы в жизни не представил, разве что под хорошей дозой транквилизаторов. Его кроет от холодных порывов ветра и от пустого трепа демона в его же сознании.

– Кстати, как там Тата?

– С чего ты решил, что это кстати?

Андрей щурится, безразличным взглядом окидывает захудалую комнатушку. Самое то, чтобы предаваться самобичеванию и спорить с самим собой – покрасить стены в белый, и от психушки не отличишь.

Старицкий вспарывает лицо ухмылкой и прикуривает сигарету, откидываясь на диване. Он никогда не был примерным гражданином, да и библию использовал только для создания хороших самокруток, но все меняется. Он сменил клавиатуру ноутбука на лишние конечности и дымчатую тень, а зависимость от придурка-босса на абсолютную власть.

Андрей не верил, что сможет выкарабкаться из той дыры, в которую попал по милости судьбы, но вот он – безнаказанно вырезает полный клуб людей и попивает пивко на обед во вторник, болтая с потусторонним духом, ставшим с ним одним целым. Скажешь вслух и от смеха загнешься, только Старицкому сейчас совсем не смешно.

Ужасно терпкая, вязкая, неприятная на ощупь темнота пробирается все глубже внутрь.

– Все как бы идет по плану и одновременно идет в адово пекло. Надо будет с ней поговорить, наверное, – задумчиво тянет Андрей.

Поджимает губы и на изломе выдыхает. Ему почему-то все равно. Как-то пополам – на то, что будет завтра и послезавтра. Финита. Достало.

– Зачем тебе этот геморрой? Ты и так в полной жопе, – хмыкает Малум в сознании Андрея.

Выпускает из тела Старицкого дымчатый полупрозрачный отросток, хватает с кухни зажигалку и подпаливает очередную сигарету, зажатую в зубах Андрея. Есть в этом своя ирония и непонятный пафос.

Андрей смотрит на Малума колко, держит за горло одним только взглядом, смотря на черную морду с рогами в висящем на стене зеркале, но ничего не отвечает, лишь достает из пачки бедрышко курицы, салютуя им в отражении другу.

Другу? Наверное так.

Андрея кроет от всего. Кроет от вопросов, которые змеей окутывают мозг и пускают яд в сердце. Кроет от тупости людей, кроет от бессмысленного трепа потустороннего духа. Хотя нет, это даже расслабляет. Порой.