Любовь Левшинова – Паршивое чувство юмора (страница 3)

– Не ссы, зараза, – любя обзывается Старицкий, – тебе понравится.

Демон несмело «отпускает вожжи», позволяет Андрею толкнуть тяжелую дверь, после чего они оказываются в просторном, залитом неоновым светом, помещении.

По углам расставлены лампы с красным фильтром, атмосфера полнится порочностью: тут и там снуют официантки в нижнем белье, за баром вмонтирован в стену огромный аквариум с какими-то жуткими рыбами.

– Нормально так, – одобрительно хрипит демон и подталкивает Андрея к вип диванчикам.

– А я говорил, – хмыкает Старицкий, разваливаясь на мягком пуфе.

Никого здесь не смущает обветшалый рояль на сцене и грустно прислоненный к перилам контрабас. А на искусственном гранатовом дереве возле – ритмично покачивающийся на ветру элегантный саксофон.

Они пришли вовремя: люди рассаживаются по местам, заказывают выпивку. Свет гаснет и в лучах прожектора Малум видит Тату.

– Смотри, какая нарядная, даже щебетальник накрасила, – весело восклицает демон, Андрей на него шикает.

На Тате золотое платье, собранное из цепочек, надето будто на голое тело: они струятся «складками» вниз, к щиколоткам, заставляя желать увидеть больше. Светлые волосы лежат богатыми крупными локонами на плечах, а внимание всех в зале приковано к ее губам, покрытым алым блеском.

По краям сцены загораются огни, выходят танцовщицы, Тата начинает петь. Она расцветает на сцене, ее глаза начинают блестеть, а голос нота за нотой покоряет зал. Она виртуозно вворачивает в песню «скэт» – имитируя звук инструментов: голос Таты будто соревнуется и разговаривает на равных с оркестром – с тенором саксофона, трубой, «пестро» пианино.

Она поет песню «бриллианты – лучшие друзья девушек» и, как ни странно, изящно вписывается в образ: берет ноты низким, глубоким, чуть хрипловатым голосом, заставляет хотеть положить к ее ногам весь мир.

Малум хмыкает, читая мысли Андрея – в этом клубе они единственные, действительно способны на это.

Тата покачивается с ноги на ногу в такт музыке, призывно манит в воздухе пальчиком, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. Такая разница между соседской девчонкой, язвящей на каждое слово, и поистине шикарной женщиной, стоящей на сцене, перехватывает у Андрея дыхание.

Тата берет нижние ноты, неожиданно переходит на гроул, и в этот момент подает голос демон.

– Что это? Что мы чувствуем? Как будто внутренности щекочет, – растерянно хрипит он и ежится в теле Старицкого.

– Это называется возбуждение, чувак, – сдавленно хмыкает Андрей.

Ему тоже нравится, как Тата поет.

– И что… что с этим делать?

Если бы Старицкий не знал, что Малум – могущественное потустороннее существо, чуть ли не читающее мысли, подумал бы, что ему нужно рассказывать о пестиках и тычинках.

– Заняться сексом, – посмеиваясь, бормочет себе под нос, за что получает ощутимый тычок в печень.

Изнутри.

– А, ваш способ размножения и получения наслаждения, – будто бы отмахивается демон в сознании Андрея, – сомнительное удовольствие, – фыркает голос.

– Ты просто не пробовал.

Песня заканчивается, Тата берет последние ноты, исполняя их глубоким, чарующим голосом, игриво машет пальчиками со сцены.

– О… о боже… – внутри Андрея будто все плавится, он расслабленно растягивается на пуфе. – Что это было? – бормочет устало демон.

– Похоже на ментальный оргазм, – хрипит Андрей, – по крайней мере, я буду себе так внушать, извращенец.

Тата благодарит всех, кто пришел, и уходит за кулисы. Старицкий нехотя поднимается с насиженного места и отправляется в бар, где уже через несколько минут начинают толпиться танцовщицы, среди которых Андрей замечает соседку. Машет ей, Тата улыбается, протискиваясь сквозь толпу.

– Вечерочек, Андрей. То есть, Малум, – будто виновато осекается она, демон посмеивается.

– Наша малышка Тата.

Старицкий еле удерживается от того, чтобы шикнуть на демона в присутствии других, но с Малумом соглашается: без каблуков и роскошного платья Тата кажется маленькой девочкой. На ней несуразный комбинезон в цветочек, мальчишечьи кеды и не девичья ухмылка. Только пышная прическа, резко контрастирующая с теперешним образом, дает понять, что несколько минут назад у Андрея не было глюков и он видел на сцене Тату – блистательную и неповторимую.

– Позволь угостить тебя…

– Ну наконец-то, – со стоном выдыхает она и тащит Андрея к другому концу барной стойки, – думала ты вечно будешь спорить сам с собой.

Она говорит это для красного словца, но даже не представляет, насколько права: Андрею сложно вставить хотя бы одну свою мысль между нескончаемым потоком трепа демона.

– Она такая хорошенькая, Старицкий, ты тоже это видишь? И остра на язычок, прямо как ты, когда не тонешь в своих этих «принципах». Не скромничай, ты тоже ощутил это, я знаю – желание обладать малышкой Татой во всех смыслах. Чтобы она буквально стала нашей, без возражений и прочего дерьма. Я терпеливый, еще дождусь, когда ты признаешь это и многое что еще, – шипит демон, будто облизываясь.

– Признаю что? – хмурится Андрей и глупо улыбается, качая головой, когда Тата оборачивается на его реплику не к месту, мол, «ничего-ничего, тебе послышалось».

– Что все, о чем я говорю – это не плод моего больного воображения, а отражение твоих мыслей, Андрей. Я не изобретаю велосипед, а лишь показываю, как можно им пользоваться. Тебя-то хватило только на запугивание соседа, сопляк.

– Заткнись, – шикает Старицкий.

Упирается в спину резко остановившейся девушки. Она поворачивается к мужчине, задирает голову и смотрит внимательно, пытаясь понять, в чем фишка – он поехавший, или что-то еще?

– Смотри, она нас читает, – хмыкает голос, Андрей трясет головой.

– На свежий воздух? – насмешливо выгибает бровь Тата.

Андрей благодарно кивает, как китайский болванчик.

Тата коротко улыбается, говорит пару слов бармену, принимает из его рук бутылку абсента. Машет рукой, зовя Старицкого с собой, проводит его по паре лестниц, толкает дверь на улицу. Они оказываются на пожарной площадке, выходящей в тихий переулок у бара.

– Те парни тебе знатно проехались по мозгам, да? – усмехается она и садится на пол, свешивая ноги с площадки.

– Не совсем, – цокает недовольно Андрей, видя, как Тата усаживается почти голым задом на холодный железный помост.

Снимает с плеч джинсовку, бесцеремонно пихает девчонку в бок и стелет ткань на площадку, кивком приказывая ей садиться. Тата фыркает, но ничего не говорит – усаживается на куртку и открывает бутылку, делает первый глоток.

– Заботливый папочка, – охает демон, но Андрей не реагирует.

– Ну, как тебе сказать, – задумчиво тянет Старицкий, – оказался не в то время не в том месте, но в итоге все кончилось более, чем удачно, – пожимает плечами он, облокачиваясь на перила.

Кладет голову на руки, разглядывая Тату.

Она похожа на маленького храброго воробушка, готового порвать за свой кусок хлеба: девчонка с воинственным характером и внешностью куколки кажется той, кто способен откусить палец у протянутой ей руки, и не будет разбираться, что хотела сделать эта рука – помочь или прибить. Но то ли в силу своей сегодняшней вседозволенности и мощи, то ли из-за первобытных инстинктов защищать слабых, но Старицкому определенно хочется дать ей «по шапке» за то, что она разгуливает без последней. На улице все-таки холодный сентябрь.

– Я же говорил – заботливый папочка.

– Иди нахер, – рыкает Андрей.

Не любит он, когда копаются в его мыслях, причем так не вовремя.

– Заметь – каждый раз так агрессивно реагируешь, когда я говорю правду, – цокает голос.

– Это ты мне? – выгибает бровь Тата предупреждающе.

Андрей спохватывается.

– Нет, прости, это… я себе, – Старицкий кривится от того, насколько неправдоподобным вышло оправдание.

– Окей, – пожимает плечами она, – знаешь, а ты мне всегда казался немного странным. Еще до… всего этого. – Она неопределенно машет в воздухе рукой и забирает у Старицкого бутылку.

Глотает зеленую жидкость, морщится, но довольно облизывается.

– Оказывается ты и до меня был не в себе, – почти хохочет Малум, — лохушка педальная.

Андрей поджимает губы, чтобы не заорать благим матом, через силу улыбается.

– С чего это? – удивляется он, внимательно рассматривая Тату.

Ее уже развезло от крепкого алкоголя, но она продолжает его хлебать, будто это вода, а на улице плюс сорок. Маленькая еще – не знает, что значит похмелье после двадцати пяти.

– Ну, – потягивается Тата, пытаясь подобрать слова, – когда у мужчины в таком возрасте нет жены или девушки, это значит, либо у него дерьмовый характер, либо он гей, – поднимает брови она, смотря на Андрея. – У тебя, понятное дело, дерьмовый характер, – тут же оправдывается она, выставляя руки вперед, – это и отпугивает пидорасов…

В тихой ночи улицы громко смеются два голоса: один – Андрея, второй – у него в голове. Старицкий улыбается, когда видит, как расслабляется Тата, скидывает нервное напряжение. Они все еще не касаются темы потусторонних теней и побоища в квартире Старицкого.

– А чем ты еще занимаешься? Помимо пения в клубе? – вопросительно смотрит Андрей на Тату, забирает из ее рук абсент.