Любовь Колесник – Тенета тьмы (страница 44)
– Что ты такое?
Мрир посмотрел – но не увидел. Над Серыми Россыпями уже встала тьма, и лишь мрачный багровый отсвет ушедшего за горизонт солнца виднелся в такой дали, которую – он знал – было никогда не достичь.
Но маг владел и иным зрением.
Звавший распластался, придавленный опаленным камнем, паучий сын, похожий на всклокоченный протуберанец тьмы. Все его восемь глаз были черны – расширившиеся в ночи зрачки скрадывали белизну радужки.
Паук вдохнул и разжал жвалы.
– Услы-шал… Ты меня… услышал… – произнес он.
Мрир подошел, присел на корточки и протянул ладони, посылая живительное тепло к раненым конечностям странного создания. Тяжи магии, как подтеки краски в воздухе, серые и красные, были видны в темноте.
Когда лечение окончилось, сын Цемры с силой выдернул ноги, разваливая серую груду.
– Услы-шал… Потому что я лучший. С-сила. Я впитал ее сколько смог. С-сила Матери.
Он шагнул вперед и приподнялся на четыре задние лапы. Голова с раскрытыми жвалами, влажно поблескивающими во тьме и отражающими лунный свет глазами оказалась на уровне груди Мрира. Между магом и пауком было три, может, четыре шага. Оба изучали друг друга.
– Да, ты одарен. Твоя мать была…
– Лучшей. И лучший – я. Продолжатель величия. Главный сын Верховной Матери моего народа.
– Значит, Цемра и этот… дракон… – сипло, без голоса выговорил Мрир. – Значит, они… она…
– Мастер Войны. Отец… недостоин. Он не понял. Он жег. Я уничтожу его.
Волшебник улыбнулся – тепло, счастливо. И медленно протянул руку.
– Мы, мальчик мой. Мы… уничтожим. Нам есть о чем поговорить. Ох, Цемра, Цемра…
Тьма миновала быстро; над миром Эалы занимался серый рассвет. Белоснежный конь, яркий, словно солнечный луч, неукротимо несся по едва заметной тропе.
Мрир всматривался в еле видный путь впереди, управляя силой мысли – колени старого мага плотно сжимались на шелковой шкуре скакуна, а руки удерживали у груди горячий, косматый черный комок, всеми коготками лап вцепившийся в грубое полотно. Мрир слышал, как глухо ударяют в землю копыта коня, ощущал пульс внутри паука, стук маленького, злого, яростного сердца – быстрый-быстрый, перегоняющий в жилах кипящую багряную лаву.
– Мой мальчик…
Ветер развевал густую белую гриву коня… Но вот в ней продернулся черный волос – так в реке, в которую капнули ядом, начинает струиться темная полоса. Еще и еще, и по воздуху заполоскался беззвездный, как вороново крыло, каскад. Тьма расползалась по плечам и шее жеребца; он всхрапнул и ускорил ход, словно чернь придала ему сил. И вот уже Мрир, защитник и наставник народов Эалы, много раз укрывавший их от опасности своей волшебной силой, несся вперед на иссиня-вороном коне.
– Что же, – вслух выговорил Мрир, – так ты видишь меня теперь, Сотворитель Всесущего. Но ты сам сделал, что перемены в Эале можешь творить лишь чужими руками, и поэтому теперь не в силах ни перенаправить, ни уничтожить меня. Кто знает, может, и ты когда-то взбунтовался против правил, которые установили до тебя? Да, я выбрал – желаю жить и желаю сотворить свой мир. Все, что надо, у меня теперь есть.
– У нас…
– У нас, да, мое мудрое и сильное дитя. Мое, не по крови, но по рассудку и тому родству, что превыше всех кровных уз… Пусть будет черный конь, Сотворитель, да не замутится твое животворное дыхание… и пусть он несет меня к цели. Маг, воин и эльфинит, что создан питать нас… Есть все, что нужно, чтобы жить и править. Чтобы самому стать Сотворителем. Мы поняли друг друга.
– Мы – да, – снова скрежетнул жвалами паук, пристраивая голову на груди мага и плотнее обхватывая его лапами, прижимаясь. – Мы…
– Я дам тебе имя. Аэктанн, Обретенный.
– Иметь имя – честь. Я в долгу перед тобой. Я, Аэктанн.
Преображенный конь выдохнул горячее и ускорился, казалось, пытаясь пролететь сквозь горизонт.
Глава 15
Эльфийская любовь
Маруся подошла к окну в холле бочком и с опаской глянула вниз.
– Двадцать второй этаж, да! – сказала Алина и надавила кнопку звонка. – Мама! Мам!
В ответ донесся оглушительный собачий лай и звуки бодрого когтистого топотания.
– Алина, ну что, у тебя ключей нет?
Ирма показалась в дверях – встрепанная и чуть сонная, в теплых носочках и домашнем спортивном костюмчике.
Маруся серебристой ракетой стратегического назначения осторожно вдвинулась в квартиру. Лаки, скуля, попятился задом, влез под коридорный пуф наиболее ценной половиной черно-пушистого тела и притих.
– Ирина Викторовна!
Рука Ирмы вмиг оказалась в широченных ладонях поморки, и ее затрясло, будто она попала в кухонный комбайн.
– Ирина Викторовна! Здрасте, умница вы моя! А что мужик пропал, вы не переживайте. У меня вон тоже пропал. Так мы разыщем, Ирина Викторовна! Я для этого приехала! Я две ночи в плацкарте тряслась, еле грибы уберегла!
– Я Ирма! – немедленно отнимая руку, взвизгнула женщина. – Ирма Викторовна! И я решительно не понимаю, что здесь происходит! Кого ты привела, Алина? Что за майор Айсберг?..
– Это Маруся, мам! Маруся, оттуда, с севера! Куда дядя Тай и Котик ездили за кораблью Мастера…
– Из Малиновой Варраки я. Мы, девчонки, может, и выпить сразу сообразим? Грибка, жалко, не захватили с собой, они у Димки в холодильнике остались, а то перекиснут совсем!.. Да ништо, что ты беременная, немножко-то можно, за здоровье малыша!
– Вы… пить? Выпить?! Алина. Ты что, сказала чужому человеку про… мою беременность? Которую даже я сама… даже я…
– Она не чужая, мам. Маруся – своя… совсем своя.
Кот Пиксель издалека осмотрел гостью и удалился в сторону миски.
Ирма, покинув прихожую, шумно возилась в кабинете, демонстративно перебирая деловые пустяки с места на место: ноутбук, планшет, стопку бумаг… Неловко задела, уронила папку – белые листы разлетелись веером.
Черт! Да они с ума посходили!
– Это Котика девушка, – пояснила Алина, появляясь в дверном проеме. – Деревенские традиции попроще наших. Вот Маруся и приехала. Мне это нравится, мам.
Ирма, неловкая, постанывая от тупой боли в спине, собирала бумаги – и рассыпала их еще раз. Медленно разогнулась и уставилась дочери не в глаза – в переносицу.
– Котика – что?
– Баба я Димкина, – сказала Маруся, воздвигаясь за Алинкой, и Ирме показалось, что бесцеремонная, наглая деревенская тетка заслонила весь свет и выдышала весь ее, Ирмин, воздух в ее, Ирминой, квартире, с величайшим трудом выцарапанной в процессе развода из Коли Панченко.
– Вот – это? – Ирма постаралась как можно обиднее произнести краткую фразу, и у нее получилось. – Это – с Котиком? Дима… он… Алина, детка, дай женщине денег на такси, и пусть она немедленно едет к себе на станцию Строитель в Мытищи, или откуда она там. И чтобы ноги ее не было в нашей квартире.
– Мама, ты говоришь, как городской… сноб! Как расист! А она видела, как пробудился дракон, мама! И как Мастер Войны поднимал свою корабль из болота! Мой Мастер!
– Мастер, – выдохнула Ирма, сжимая кулаки. – Ваза. Воительница!
– А ты, Ирина Викторовна, не гневайся, тебе не полезно, – медленно выговорила Маруся, и в воздухе запахло грозой. – И не жадничай. У тебя тоже, как-никак, свой мужик есть, а Димку уж можно и отпустить.
Неизвестно, что вынесло Ирму больше – «тоже», с протяжным круглым «о» или добавочка в виде запростецкого «как-никак», которую она сама не желала применять даже к своему теперешнему неопределенному социальному статусу…
«Встречаются».
Как-никак.
Деревенская дылда выдала лучшее определение того, что происходило с Ирмой.
– Вон, – железно сказала женщина.
– Мама!
– Во-он…
– Ах так? Ну, мы и сами уйдем, мама! А между прочим, могли бы объединиться, и вместе…
Маруся подбоченилась.
– Я-то уйду. Уйду, мужика своего искать. Своего! – повторила она бронебойно. – А что ты виды на него имела, я уж поняла! Мужик-то хороший. Молодой!
Молодой – это слово напоследок резануло по живому, и Ирма, потерявшая остатки самообладания, взвизгнула и запустила бумагами в вазу, которая даже не покачнулась, и закричала, яростно вбивая утепленные пятки в паркетные плашки, что-то на тему деревенских нахалок и излишнего веса.
Алина тоже топнула ногой, как норовистая лошадка.