Любовь Федорова – Некромант и такса (страница 4)
Наши новости об эпидемии в Аннидоре и революционных настроениях, распространяющихся с юга, были приняты чуть ли не как чуждый заморский вздор, развлекательная сказка, местами берущая за душу, местами сложенная нелепо и глупо. Никакого участия и сочувствия, просто тупое и ленивое непонимание людей, слушающих, но не слышащих о чужих бедах, потому что самих их бог поберег. Мор этих краев не коснулся, революции захлебнулись в болоте, в котором чуть не увязли мы по пути сюда. Людские беды за горами и лесами не коснулись игрушечной Броммы, целиком кормящейся тем, что обслуживает пустой княжеский замок. И, если б не то дело, по которому мы прибыли с разбирательством, стояла б она волшебной табакеркой, застывшей в пространстве и времени без тревог и изменений сотни и сотни лет.
Прием из-за пустой болтовни затянулся до позднего вечера. Как и когда майор сумел набраться, мне невдомек. Сидел ровно, держался с деревянным достоинством, и брык. В какой-то момент он все же опрокинул свою фляжку в игристое вино, наверное, иначе с чего бы. И вот – нам с ним вскрывать деловые документы, а он лыка не вяжет. Я в растерянности. Отложить на завтра нельзя, печать с секретом братства, сломать нужно в положенное время, без четверти полночь. Понадеюсь на недоставшуюся мне из окна удачу, подожду еще час и открою сам под храп майора.
Так всегда и бывает. Я думал просто вскрыть печати и оставить прочтение до времени, когда майор проспится. Но чертово любопытство дернуло заглянуть хотя бы в мою часть инструкций. Вместе с моей выпала майорова, я, как в дурном романе, поднял ее с пола, а потом…
Очень сильно меня ушибло переменами в жизни. Я стал зол, раздражителен, ворчлив и постоянно всем недоволен именно поэтому. Все время думаю, как-то дети, пусть с дальними родственниками, но все же с чужими людьми. И как же музыка, и человеческое отношение, которое определенно иное к колдуну, чем к музыканту. И как мое собственное достоинство, когда вместо того, чтобы раскланяться на улице, как прежде, от меня убегают, закрыв лицо воротником и сделав вид, что не узнали, словно я прокаженный.
Я хотел полюбить то дело, которое теперь вынужден делать. Тем более, мне за него платят. Убедить себя, что оно нужно, важно, серьезно. Я всю дорогу до Броммы размышлял, кто такой упокоитель, для чего он людям. Казалось бы, очевидно – его зовут, когда мертвые беспокоят живых. Зачем приходил тот мор, зажегший во мне дар? Мне думалось, это на службу людям. Даже через смерть. Мало ли что бывает сделано через смерть – оборонительные и завоевательные войны, отстаивание законных прав, расширение владений, утверждение справедливости… Я не очень хорошо толкую законы, историю и политику, и не так-то много в этом разбираюсь, но мне думается, даже от смерти бывает польза. Но я забыл, что пользой вертят живые, и полезно то, что вовремя в свою пользу ими было повернуто.
Что я увидел в той бумаге? Я декорация. Ширма. Все люди кругом знают свое место, один лишь я дурак и нелюдь. Ну, может, в чем-то похожая декорация Душечка, которому предписано выполнять все мои приказы. Получает деньги и ни во что не сует нос. У майора главное распоряжение оказалось одно – сделать так, чтобы я не вмешался в дело всерьез. Исполнил свои куцые инструкции и ни во что глубже не залез, правды не искал, правосудию не препятствовал. Моя роль быть на виду, а дело сделают они, разбойничье войско и его майор.
Горько ли мне? Может быть, обидно? Не знаю. Соблюсти инструкции и получить свое жалование проще всего. Сделать так, чтобы мертвые не беспокоили живых. А что делать, если по совести все наоборот, и это живые мешают упокоиться мертвым? Заклясть беспокойного мертвеца не так уж трудно, если верить моему учебнику. Был бы у упокоителя правильный дар. Как потом упокоителю успокоиться и заклясть свою совесть, если сотворил насилие и неправду, пусть и по отношению к уже усопшему? Можно ли обманывать мертвецов? Ведь вместе с ними обмануты будут и живые. В учебнике написано, что некромантия не зло, а помощь. Я совсем не хочу, чтобы служба в братстве с первого шага становилась мне противна. Я, в конце концов, привык, что музыка приносит людям радость, и иначе, чем через радость, пусть сиюминутную, свои занятия и свою жизнь никогда не рассматривал.
По этим сумбурным записям, наверное, очень заметно, что я новичок, не знаю, чего хочу и тоже пил на приеме вино.
Но я пишу свои мысли, не утверждая, что я обязательно прав. Возможно, я не знаю чего-либо важного, что проще было от меня скрыть, чем объяснить. И именно поэтому я считаю нужным разобраться. Колдуны называют себя братством Равновесия. Хорош я буду у них на службе, если Равновесия нет во мне самом. Я не дам собой вертеть как инструментом и слепцом. Я привык дарить людям музыку и радость. Я привык играть по нотам чисто, а не как придется. Таким и останусь. И попробую перестать ворчать. Начну новую жизнь. У меня уже есть кое-что из нового, чего не было прежде, – собака.
Здравствуй, утро, здравствуй, Бромма, здравствуй, новая жизнь.
Поздний осенний рассвет, мутноватое солнце и первая склока с вдовой. Мне нужно вывести на улицу собаку, а хозяйка еще спит. Дом сверху донизу поющий, поэтому я, конечно, разбудил.
Вчера я сам себе обещал меньше ворчать, жить в гармонии с обстоятельствами, поэтому смиренно испросил прощения и позволения все-таки вывести пса, иначе он нагадит прямо на музыкальной хозяйской лестнице.
Потом мы с Тоби пошли, пошли и пришли. Бромма мала, в ней все рядом. Ноги сами принесли нас на кладбище. Нельзя с собакой, знаю, но мы в ограду не входили, по кустам стали пробираться вокруг. Может, случайно так вышло, а, может, я чувствовал, куда идти. Но нужная могила оказалась прямо перед нами. Ведьму не подпустили к обычным людям близко даже мертвую. Ни надгробного камня, ни даже таблички с надписью. Но место то самое, я-то знаю. Познакомимся.
Все эти ритуалы, ночь, черные свечи – костыли для бездарей. Вот только и я с моим многоценным даром фантома на могиле не увидел. Не потому, что его нет или мешает солнечный свет. Просто он куда-то отправился.
Сейчас я вернулся домой и, пока Душечка с майором приходят в себя после вчерашних возлияний, а завтрак из-за поздно встающей хозяйки, не готов, пробую разложить по косточкам то, что мне известно.
Причин хоронить покойника за оградой городского кладбища три – колдовство без предсмертного примирения с церковью, самоубийство и принадлежность к иной вере. Последнее сразу отметаем – откуда в Бромме взяться иноверцам? Самоубийство опровергается: согласно обращению, поступившему в братство, девушка была убита, после чего и начала безобразничать. Первое – колдовство – лично для меня под сомнением, но малая вероятность, исходящая из слухов, явилась основанием для решения городских властей, где ее хоронить.
То есть, по исходным данным, мало, что в пряничной Бромме произошло убийство, так еще убили ведьму. Ну не дураки ли?.. Теперь мне их спасать от того, что они же и наворотили. Обиженную ведьму сложно упокоить. Могла ли шестнадцатилетняя девчонка быть серьезной практикующей ведьмой, вопрос спорный. Или мне, начинающему, дали задание побороть такую же начинающую, как я, чтобы утвердился в своих силах и наработал практику? Не знаю. Темна вода во облацех воздушных.
Причины неупокоения тоже просты, ничего заумного. На первом месте снова колдовство и отсутствие примирения. Душа рвется к своим, кто лежит внутри ограды – к родителям, супругам, детям. По-моему, не наш случай. Родители девушки живы, самой ей всего шестнадцать, так что дети у нее там вряд ли. Могут быть бабушка с дедушкой, тогда с проблемой я разберусь быстро, сделаю над оградой призрачный мостик, родственники воссоединятся и успокоятся. Только… К чему майору особые указания относительно меня – приписка, чтобы я не вмешивался в юридические перипетии дела? Или же это забота относительно меня, как новичка? Чтобы не увлекся ненужными вопросами и не запутался в них? Майора спрашивать не буду, попробую разобраться сам.
Вторая причина – незавершенные при жизни дела. Мертвые не всегда понимают и принимают, что они мертвы и их путь оборван. Если жизнь человека пресеклась на упорном движении к цели, он может не понять, что умер, или не согласиться с этим, продолжить двигаться, пытаться доделать, достичь. С самоубийцами этого обычно не происходит. Самоубийство исключаем, даже вынужденное, оно – конечный акт и успешно завершенная цель. Зато с убитыми неупокоение распространенный случай. Предсмертное намерение – отомстить, наказать, – может двигать фантомом сотни лет. Когда последнее переживаемое чувство – обида, боль, ненависть, оно становится причиной всем известных многовековых зловредных привидений. Неуловимых и неразвоплотимых, к тому же, если при жизни объект был умен и горазд на всяческие козни.
Еще одно движущее фантомом неугасаемое чувство – любовь. Душа может задержаться из-за любви к кому-то. Но такой фантом не вредит, чаще бывает незаметен и не дает поводов для вызова упокоителя.
Впрочем, случаи с досаждающими заботой престарелыми родственниками, бьющими тарелки, чтобы опекаемый вовремя пообедал, и поджигающими одежду, чтобы потеплее оделся, в моем учебнике описаны. Но опять же, не те обстоятельства. В шестнадцать лет дай бог позаботиться о себе, в голове ветер, под хвостом дым. Себя вспомнить… Примерно в том же возрасте я во всю эту дрянь и влип.