Любовь Антоненко – Из хроник Фламианты: «Эхо прошлого» (страница 11)

– Больно будет, знаю, Душа моя, – бархатным переливом голоса обратился Лагоронд к жене. Усилием преодолев охватившее тело бессилие, он удержал ее лицо ладонями и еще ближе придвинул к себе. – Ты теперь потерпи. Эта боль пороком твоим усилилась, оттого крепко помучает, тебя особо крепко, но после отступит. Ты только следом за мной не иди, хорошо? Боль до костей обожжет, здесь воспрепятствовать не сможешь, но не дай ей стать могильным камнем твоей судьбы. Я в Салтрее буду. Пусть не так, как при жизни, но через время меня увидишь. Очень прошу, из огня вышагни и обрасти счастьем. Я тебя счастливой видеть желаю. Пусть ощущения привязанности лишусь, но я тебя не только душой люблю, мой ум совершенно в плену тебя, а знание при мне останется, следовательно, смогу обняться тем, что не закрылась от жизни.

– Ты очень рано завершаешь течение. Я бы еще столько тебя любила, столько обнимала, – сквозь нежную россыпь поцелуев пролепетала Лавидель.

– Я бы легко променял полноводное течение королевской жизни на день жизни с тобой, и потом приложился бы к земле абсолютно счастливым, а тут судьба мне целых сто лет подле тебя подарила, я очень богат. Мы наш танец общим подвигом завершаем. Оба умрем и оба переродимся для иной жизни, и всё во благо детей и наших тэльвов.

– Благодарю за самые бесконечно счастливые сто лет, Любовь моя, – Лавидель утянула мужа в поцелуй и смогла вышагнуть из него, только когда легкие Лагоронда пробило кратковременной судорогой, и востребовался глубокий вдох.

– Сейчас бы оказаться в наших покоях, я бы тебе воздал за такой поцелуй более содержательной лаской, – иронично ответил Лагоронд, сопроводив слова заигрывающей гримасой.

– Я бы и сама более содержательно признание выразила, не будь здесь лишних глаз, – не сдержала улыбки Лавидель, – понял? – она приняла необратимость происходящего. Крепкий ум сумел уже выдрессированною душу вынудить на некоторое время захлопнуть полыхающие эмоции в глухой комнате внутренних цитаделей.

– Какие мы смелые стали, – усмехнулся Лагоронд. Он ее состояние легко прочел, но в первые за сто лет не стал оспаривать железную хватку ее ума над нежной и трепетной душой. Сейчас такой маневр давал Лавидель большую защищенность, следовательно, верен. – Ты мне лучше помоги присесть. Хочу остальным тоже пару слов сказать, а то и они у нас в новую главу входят.

– Хорошо, но ты из всех вышагни, иначе меньше чем за две минуты угаснешь. Болтать коротко ты у меня не умеешь, потому обеспечим тебя большим количеством времени, – невесомым лепетанием спрыгнуло с губ Лавидель.

– Хочется совершенно исключить в вас болезненность, хоть на несколько минут. Брат такой власти не имеет, а ты из-за отсутствия полного гена дать подобной защищенности не можешь.

– Я и Сэлиронд и так справимся, да и нас двоих даже ты не можешь полностью спрятать от пожара: его из-за равенства с тобой, а меня из-за порока. А души остальных нами от восприимчивости удерживаются. С небольшой чувствительностью в течении короткого времени каждый из них справится. Потом брак с Сэлирондом заключу, он власть и над детьми, и над стирами, и над тэльвами нашими получит и сам всех совершенно обезболит. Или душонка горделиво все лавры лишь себе забрать хочет?

Губы Лавидель были подле уха мужа, потому теплый поток ее ухмылки нежно пробежался по его коже. Он замер на мгновение, желая испить до дна прилившее к душе и телу удовлетворение, а потом так же смешливо развел уголки губ в сторону.

– Пожалуй, все забирать не буду, – прошептал он и вышагнул духом из присутствующих.

Лавидель бережно отерла взмокшее лицо мужа. Придержав за плечи, она медленно перевела его в сидячее положение. Усевшись за спиной, она прислонила его к себе и охватила руками его узкую талию. Опора за спиной помогла Лагоронду расслабить тело. Уткнувшись лбом в шею жены, он бросил взгляд на сбившихся в одну кучку любимых тэльвов. Дети и Сэлиронд тут же уселись рядом, а стиры встали подле.

– О моей бесконечной к вам любви вы знаете, потому о ней говорить не стану, да и для красноречивых признаний еще будет время, – обратился Лагоронд к сыну и дочери. – Пусть я к миру духов прилагаюсь, но от сладкоречивой болтливости не утрачу, вся при мне останется, – игриво пояснил он, вызвав на лицах тэльвов краткие ухмылки. – Через время увидимся, душонки ваши поласкаю. Ваша восприимчивость сейчас удержана, ни боли, ни любви не чувствуете, лишь знанием несете. Моими эмоциональными порывами не восполнитесь, потому я к делу перейду, не возражаете?

– Из-за характеров, которыми вы наградили, мы с сестрицей возражать любим, но сейчас, пожалуй, не станем. Так ведь? – уточнил Мэлиронд, легонько подтолкнув плечом Мисурию. Умышленно состряпав игривую гримасу, он постарался взять пример с отца и облегчить тяжелую атмосферу.

– Не станем, – подтвердила Мисурия, не отводя взгляд от покрывшихся белой пленой глаз отца, – потому говори.

– Мама и дядя брак заключат – я востребовал. Выжидать положенного по уставу и совести времени не станут и сегодня же рядом друг с другом встанут. Вы достойно союз примете, в этом всем тэльвам примером станете. Маму и дядю перед всеми защитите, ведь они с большим презрением столкнутся даже среди наших тэльвов. Эта просьба вообще ко всем относится, – более громко высказал Лагоронд, а затем постарался притянуть детей ближе, но тело уже не слушалось, потому Мэлиронд и Мисурия сами прижались к его лицу. – Моя затея шире, – прошептал он детям. – Они у нас упрямы, больше никого к себе не подпустят, потому их умышленно в один загончик запираю. Хочу, чтобы со временем любви отдались, ведь их души ничем иным восполниться не смогут. Брат маму всегда любил, но сначала из-за страха в стороне держался, а потом из-за меня пламя привязанности хорошо засыпал. Я умру, его душа стремительно огонь на поверхность достанет, оттого к маме очень быстро шагать начнет. Вы и в этом ему защищенность дайте. Хорошо?

– Хорошо, папа, – в голос ответили Мэлиронд и Мисурия.

– Замечательно, – Лагоронд снова перешел от шепота к полноголосому звучанию, хотя намеревался продолжить обращение к детям. – Я вами горд и осчастливлен. В самые надежные руки вас вверяю: маме вашей и дяде. Во всей Фламианте лучше не сыщется. Они и защиту гарантируют, и крыльями станут. Им глиной мягкой сдайтесь, они вас в лучшее положение приведут. Договорились? – уточнил он. Его глаза уже почти ничего не видели, кроме песчаных берегов земли Салтрей, но он почувствовал, как прижатые к нему головы согласно кивнули. – Чудесно, – он расцвел безмятежной улыбкой, – тогда, – он вновь постарался оторвать руки от земли, но не сумел. – Душа моя, – обратился он к сидящей за спиной жене.

– М? – тихо буркнула Лавидель, плавно проведя ладонью по его волосам.

– Хочу при жизни быть свидетелем, как сын вступает в наследие.

– Сейчас устроим, Любовь моя, – ответила мужу Лавидель и подняла глаза на сына. – Мэлиронд, ты поближе присядь и повязку сними.

Мэлиронд поменялся с сестрой местами и уселся рядом с родителями. Лавидель подняла с земли ладонь мужа и прижала к своим губам.

– Выпусти его, – повелела она родовому перстню. Прежде чем снять кольцо, она одарила похолодевшие пальцы мужа трепетным поцелуем. Следующим шагом она сняла корону, и здесь агонии удалось вырваться огненной плетью из внутренней тюрьмы и хлестко приложится по изборожденной душе. Лавидель закрыла глаза и вжалась в волосы мужа. Совершив очень протяжной вдох, она сквозь крепко сжатые зубы начала степенно выпускать набранный кислород, одновременно с этим утаскивая сбежавшего пленника на дно души.

– Чего задышала? – иронично вопросил Лагоронд, чуть сильнее надавив головой в грудь жены. Он знал, как помочь ей вернуть душу под броню. – С комплиментами мне за такого сына определиться не можешь, да? Что ж, даже мне с ходу поистине достойных эпитетов не приходит, все известные бедны и невзрачны, – он разлил иронию сдержанным, но легким и очевидным смехом. Собрав оставшиеся силы, он горделиво задрал подбородок, ведь знал, что жена так точно не устоит и улыбнется.

– Ну так и я к нему приложилась, – парировала Лавидель, вознаградив мужа за старания ухмылкой.

– Я и не спорю, но меня в нем больше.

– Больше, – согласилась Лавидель, – и мы с Мисурией этому очень рады.

– То-то же, – гордо буркнул Лагоронд, уверенно оттащив жену на время от осыпающегося берега восприимчивости души.

Лавидель снабдила голову и руку Мэлиронда атрибутами мужа. Удержав рукой изваяния, она заявила: «теперь сын – продолжение отца, и моя кровь тому заверение». Кольцо и перстень сначала обогатили пики кровью королевы, а после убежали вереями под кожу наследника, сотворив в единое течение су́дьбы отца и сына. Именно в этот момент из ниоткуда возникла фигура Фэндиола. Здесь уже Сэлиронд, чуть потеснив племянников могучим рельефом, прижался к лицу брата и сделал глубокий вдох. Как и подобает главе, он нисколько не отшагнул от внешней стойкости и внутреннего равновесия, иначе единственный недостаток тэльвийской природы окунул бы ду́ши всех тэльвов в хаос горечи, но он желал хоть какого-то восполнения собственной сиротеющей душе.

– Великий Лагоронд будет щеголять в перламутровом платьице, – шутливо шепнул он брату. – Уверен, твоя горделивость сумеет и дурашливость этого балахончика, – здесь Сэлиронд махнул в сторону Фэндиола, – обрамить статностью.