Любовь Абрамова – Через город вырос лес (страница 2)

«Если лифт застрянет, звонить…» – прочла Варя. Дальше, видимо, был написан номер телефона. Но его зачеркнули и приписали сверху – «звони на небо, здесь не берут». Варя почувствовала холодок, пробежавший по шее, но успокоилась, увидев привычное «Антон – гандон с 2017-го». Варя тихонько засмеялась. Подумала, что с две тысячи семнадцатого лифт уже не раз перекрашивали, а то и вовсе – заменили. Сообщение о резиновом происхождении неведомого Антона никак не могло остаться с тех времен. Но, может быть, недоброжелатели данного персонажа обновили надпись? Истошно скрипнув, двери раскрылись. Лифт останавливался между пролетами, и Варя поняла: стащить чемодан по лестнице – последнее, что оставалось ей по силам на сегодня.

От лифта повернула направо. Кожзам на двери давно выцвел и потрескался, да еще и явно отклеивался в нижнем углу. Мама как-то решила, что сможет заменить обивку своими руками. Но пришлось все сажать обратно на клей «Момент». Единственной новой деталью оказался блестевший металлом замок. Родители, годами ничего не менявшие в квартире, решили врезать другой сразу после Вариного отъезда. Варе это показалось символичным, хоть мама и клялась, будто старый просто давно держался на честном слове. Варя потянулась пальцами к звонку, заметила цифру над дверью – сто десять. На секунду замерла, а потом вздохнула с облегчением. Незнакомый голос в динамике у подъезда объяснился вполне прозаично: Варя действительно ломилась к чужим людям. Все мысли были про Егора, вот она и набрала в домофоне номер его квартиры.

Шаги в коридоре, тень возле глазка, щелчок. Варя застегнула молнию на худи до самого подбородка. Скандалить насчет татушки не хотелось. Было очевидно, что все равно придется, но Варя малодушно откладывала сей разговор, следя за тем, чтобы в соцсети не просочилась ни одна фотография ее тату. Ведь мама палила Варю во всех средствах информации практически с энергией спецслужб.

Обниматься оказалось ужасно неловко. Когда мама прижалась к Варе, ей захотелось отстраниться. А когда подошел папа – заплакать.

Ели молча. Варя обжигала язык любимым супом – сырным, с домашними фрикадельками. Мама наверняка упарилась его готовить. И теперь ей придется проверять тетрадки до ночи. Мама хорошо готовила. Варя – никак. Ложка звякнула о край тарелки.

– Что думаешь делать? – вдруг спросила мама.

– Лен, ну погоди. – Папа как будто смутился, снял очки, принялся протирать их салфеткой. Он всегда побаивался Вариного нрава.

– Что «погоди», что я такого сказала? – тут же взвилась мама. – Спрашиваю дочь о ее планах!

– Дай ей хоть поесть!

Варя не удержалась и закатила глаза.

– Планы такие: сейчас доем, приму душ и хочу лечь. Я почти не спала ночью.

Мама вздохнула, вытащила из кармана связку ключей:

– Я тебе сделала таблетку от подъезда, ключ от верхнего замка и от ящика.

– Спасибо, – сказала Варя, недоумевая, зачем ей ключ от почтового ящика.

– И к бабушке завтра зайди, она ждет, – велела мама. Варя нехотя кивнула. – Ира про тебя спрашивала. Я вчера ее в «Пятерочке» встретила. Ты что, с ней не списывалась?

– Конечно, я ей писала. Она в курсе, что я приехала. Ладно, мне надо отдохнуть. Там у меня есть в шкафу какое-то постельное? Полотенце?

– Ты же все повыбросила, что не взяла, – тихо сказал папа. Варе стало совсем неловко. Вспомнила, как лихо она избавлялась от атрибутов прошлого всего несколько лет назад. Хотя прошлой Вари и правда больше не существовало. Была какая-то другая.

– Я тебе постелила, – отрезала мама и, поджав губы, спросила. – Твои волосы не покрасят мне белье?

– С чего бы?

– Да откуда мне знать. Я у тебя в ВК видела и синие, и розовые волосы, ты сама писала, что они красятся, когда идет дождь.

– Белые не красятся. Они просто осветленные.

– Как кукла Барби, – проворчала мама. – Может, тебя к Кристине Валерьевне записать? Меня она всегда хорошо красит.

– Да Лен, зачем ей к твоей Кристине, ей же не седину закрашивать!

– Леш, я не тебя спрашиваю. Вдруг она хочет.

– Она не хочет. – Варя встала из-за стола. Попыталась помыть тарелку, мама выдернула посуду из рук чуть ли не силой. «Оставь, оставь, говорю, у нас кран брызжет, ты сейчас мне всю кухню зальешь». Варя смирилась и пошла разбирать чемодан.

Без света кухня выглядела совсем чужой. И родной одновременно. От этого было страшно. Варя практически видела перед собой питерскую квартиру: высокие окна, вид на типичный двор – небольшой кусочек неба и дом напротив. Здесь же в темноте серели новостройки на Спортивной, ломавшие весь привычный вид, с детства знакомый. И Варя снова с ужасом осознавала, что не могла воскресить в своем сознании прежнюю картинку. Чайник начал посвистывать, и Варя тут же выключила газ. Чтобы мама не прилетела и не начала предлагать печенье или говорить, будто на ночь чай нельзя.

Варя открыла посудный шкаф почти машинально. Свои кружки она действительно выбросила перед отъездом. Одну, с «КиШем», подарок Егора, забрала с собой, но расколотила в первую же неделю жизни в Питере. Папино «ведро» брать не стоило, станет искать. Пить из маминых не хотелось – слишком маленькие, да еще и с отколотыми краями. В дальнем углу стояла еще одна чашка – Варя встала на цыпочки и вытащила ее. Забавно. Этапы эволюции человека, а последним был изображен теннисист с ракеткой. Варя сморщила лоб. Здесь никто никогда не играл в теннис, неужели папа решил заняться на старости-то лет? Варя ощутила странную тревогу, затолкала кружку обратно и сбегала в комнату за своим термосом.

Постельное белье оказалось новым. Значит, мама раскошелилась на комплект специально для Вари. Ей снова стало стыдно. У мамы был хороший вкус. Никаких аляповатых цветочков – красивый восточный орнамент темно-синего и голубого цвета. Варя поставила ноут на кровать, села по-турецки. В дверь кто-то поскребся, и Варя спрятала термос под одеяло.

– Ну как ты? – Мама, в ночнушке, поверх халат. На переносице – очки. Значит, что-то читала. Или работала.

– Отдыхаю. – Варя подтянула воротник пижамы вверх, будто подмерзла. Но целью было – прикрыть тату.

– Варюш, не ложись с мокрой головой. Простынешь.

– Я почти высохла. Плюс коротких волос.

– А какая была у тебя коса! – вздохнула мама и махнула рукой, увидев Варино выражение лица. – Ладно, спи. Спокойной ночи.

– Спокойной, – эхом повторила Варя. Дождалась, пока шаги в коридоре стихли. Вытащила термос, налила чай в крышку, подключила картридер к ноуту. Пока он перекидывал фотки, Варя открыла питерскую папку: хотела найти снимок, который показывала в нескольких редакциях, но везде ее поднимали на смех. Такое легко можно было наваять при помощи нейросетки или фотошопа, на худой конец – снять с двойной экспозицией. Проблема состояла в том, что Варя этого не делала.

Она фотографировала сталинскую столовую кардиосанатория на набережной Крестовки за несколько дней до сноса. Потом свалилась с гриппом и вернулась на то место, когда снос шел вовсю. Никакого здания уже не было. И Варя сделала новый кадр. А дальше началось нечто странное. До этого Соня ни разу не подводила. В моменты особой нежности Варя называла Соней свою любимую и единственную камеру, Sony, подаренную папой на совершеннолетие. Эх, знал бы папа тогда, что подарок увезет его дочь в Питер, не стал бы тратить свои накопления.

Так вот, на фотке, которую Варя сделала в процессе сноса столовой, сквозь забор стройки, пустоту и ковши экскаваторов просвечивало прежнее здание. С разбитыми окнами и пустыми арками первого этажа и стенами, исписанными граффити. Это было так похоже на то, что Варя увидела сегодня на Спортивной: как сквозь красную «хонду» на парковке проступал старый подъезд жилого дома.

Варя наконец долистала до того самого снимка, развернула его и вгляделась в контуры стен, которые вырисовывались сквозь хмурый кадр стройки. Никто не захотел публиковать ее серию о сносе исторических зданий Питера. Да и сама Варя была уверена, что Соня просто словила нехилый глюк.

Снимки догрузились, и Варя стала их разбирать. В голове невольно заиграла одна из недавно услышанных песен: «заплачет Обводный, ответит Московский». Новые и новые кадры города, о котором Варя так мечтала, которым грезила, в который успела влюбиться. Варя считала эти кадры хорошими, но они так и не стали кому-то нужны.

Последние фотографии тетиной квартиры. Коридор с неудобной и тяжеленной вешалкой. А вот и кухня. Подоконник, на котором тетя Маша выращивала базилик в обрезанных бутылках. Варя невольно задержалась на этом кадре.

Тетя просила звать ее просто Машей, помогала Варе красить волосы, хвалила Варины фотки, не снисходительно, а всерьез. Варя не пошла на похороны. Там на нее слишком злились и хотели, чтоб она скорее исчезла.

Следующий кадр – гостиная. Полупустая, Алла, двоюродная сестра Вари, уже вывезла часть книг, пока Варя спешно продавала свои вещи. Ноут спокойно шумел, будто ничего не произошло, но Варя застыла. На снимке в своем любимом кресле сидела тетя Маша. Живая, спокойная, будто просто ждала, когда Варя на нее посмотрит. Крышка термоса задрожала в Вариных пальцах. Варя поставила ее на пол, часть чая выплеснулась и обожгла ладонь. Но Варя почти не заметила боли.

На фото тетя Маша осталась точно такой же, какой Варя запомнила ее в свой первый питерский вечер: в мягком кашемировом свитере, с чашкой в руках, улыбалась тепло и чуть лукаво. Потом Варя случайно постирала тот свитер со своим бельем, уменьшив его до такой степени, что он едва налез бы на чихуахуа. Но тетя не ругалась, зато как хохотала!