Лю Че – Одинокие (страница 4)
«Он словно смеется, глядя оттуда, сверху, быстро ускользая, прячется. Такой светлый… и кто говорит, что он желтый? Вовсе нет. Он лишь откуда-то изнутри подсвечен желтизной. И ни одной звезды, зато бесконечные улицы, улицы, улицы. Иногда узкие, сдавливающие переулки. В них въезжаешь, и, словно маленькая мышка проворно юркнула в свою норку. Едешь в тоннеле. Как-то не по себе».
Только редкое свечение окон привносит жизнь в засыпающее сознание Верочки. Отогревшись, ей вдруг стало как-то очень тепло и уютно. И даже стало все равно, о чем там болтали ее уже совсем взрослые и чужие друзья. Внезапно очень захотелось сомкнуть глаза. Она чувствует свои полыхающие щеки, тепло разливается по телу, постепенно она и вовсе теряет нить с реальностью, соскальзывая в сон.
Верочке снится широко разлитая синяя вода, такая глубокая и большая, выходящая из берегов. Во сне она будто бы знает, что это озеро, вот только не видит дальнего края. Полукругом в туманной дымке стоит лес. А небо голубое, ясное и чистое. Верочка стоит лицом к воде. Неожиданно кто-то ее окликает: «Вера, заходи в домик!». Верочка оборачивается. Позади нее стоят маленькие белые домики наподобие тех, что строят на побережьях морских курортов. Одноэтажные, отделанные сайдингом. Верочка подходит к одному из них. Проходит в дверь. Внутри маленькая кухня, две кровати, прикроватные тумбочки и телевизор. Просто, но уютно. На одной из кроватей сидит Нина. Она будто бы маленькая девочка и даже не достает ногами до пола. Выглядит она не совсем обычно, и даже взгляд другой, добрый и ласковый.
– Верочка, сядь, посиди со мной, – произносит Нина с несвойственной ей интонацией.
Верочка садится. У Веры странное ощущение, что она будто бы старше Нины, что они словно поменялись ролями.
– Знаешь Вера, мне иногда становится очень грустно. Так, даже не по себе. Я будто ежусь в собственном теле, словно мне в нем холодно. Тело просыпается, встает с места, идет, говорит, с кем-то встречается, чего-то желает, чего-то нет, сидит, стоит, торопится, нежится, лежит, обнимается, трахается, моется, бежит, танцует – в общем, живет. А после ложится, возвращается в исходное состояние. И вот пока оно ходило, прежде чем вернуться в исходное состояние, успев поделать всякое, тело замирает, и что-то другое, что было где-то потеряно в постоянном движении, обнаруживает само себя в теле и начинает думать. «Оно» осмысляет, что делало тело, правильно ли оно делало, зачем и почему. И в этот момент оно, облаченное в тело, начинает замерзать, вспоминая о проделках. Двигаясь вместе с телом, оно этого не замечало. И вот, каждый раз, когда тело приходит в исходное положение мое «оно» начинает замерзать. Моему телу необходимо постоянное движение, чтобы «оно» в нем не мерзло. И чем больше я бегу от мерзлоты, тем больше «оно» коченеет, когда я останавливаюсь.
Нина смотрит на Верочку большими распахнутыми глазами. Они ярко-синие, чистые, готовые к слезам.
– Почему ты называешь свою душу «оно»?
– Ты думаешь «оно» это душа?
– Только душа может мерзнуть в теле. Кроме тела и души у тебя ничего нет. Ты и есть душа+тело.
– Я не знаю, я не думала. Душа и тело всегда были где-то, но принадлежали кому-то, или даже нет, были эти названия, отдельные понятия, которые я никогда не приписывала к составляющим частям меня.
– Но это ты! И одна из частей тебя страдает из-за второй части тебя. Подумай, которая из них ведет себя в ущерб второй.
– Ты хочешь сказать мое тело приносит вред моей душе? Знаешь, а может ты и права. Я подумаю над этим.
Верочка поднимается и идет через порог к воде. Внезапно начинается дождь. Густыми мазками он спадает на гладь озера. Верочка ощущает прикосновения Нины, которая подошла сзади и обвила ее за талию.
Верочка открывает глаза. Зажжен свет, машина не двигается. Она обнаруживает себя в салоне одной. Наигрывает мягкий lounge. Салон пропах сигаретным дымом, смешавшись с ананасовым ароматизатором, висящим под зеркалом заднего вида в форме плода. Верочка замечает, что на передние сидения надеты меховые пушистые чехлы. Она проводит рукой по длинному ворсу светло-бежевого цвета. В этот момент растворяется дверь со стороны водителя. Это Армен. Он замечает Верочкину руку, ласкающую мех.
– Ну, что? Куда поедем? – ныряет в салон. Его лицо на мгновение освещается зажегшимся в салоне светом. И снова горят лишь подсвеченные клавиши на передней панели.
– А где Нина? – секундная заминка, в течение которой Верочка ждет, что названная еще может появиться в салоне.
– Она осталась в клубе. Я ее вписал. На входе встретили знакомых, так что все у нее хорошо. – Армен сильно вжимается в сидение, томно откидывает голову на подголовник. – А ты чего сейчас хотела бы? – глядит на нее в пол оборота.
– Если честно, то, наверное, спать.
– Нет, спать это не годится. А если так, то поехали ко мне. Я здесь совсем близко, – в темном салоне глаза Армена высекают искры, – У меня и поспишь, если не перехочешь.
– Ты не мог бы меня отвезти домой?
– Что значит домой? Зачем? Ты ведь хочешь запомнить эту ночь? Домой тоже не пойдет. Если только ко мне.
– А в клубе с Ниной ты не хочешь остаться?
– Нет, и в клубе не хочу. У нас ведь с тобой свидание. У меня дома есть стеклянная джакузи, прозрачная. Будешь купаться и на себя в зеркальную стену смотреть. А я могу тебя на видео поснимать. Или фото. – говорит Армен, гладя на Верочку в зеркало заднего вида. Его глаза мерцают сладострастием.
– На видео, зачем?
– Ну ты сейчас такая молоденькая. Молоденькая девочка в красивом интерьере. Очень красиво, сохранишь на память.
– Нет. Я не стану перед тобой раздеваться. И фото таких на память не хочу.
– Ну тогда оставишь мне на память о себе!
– Нет.
– Ну что за нет? Ответь лучше – «да!». А потом мы можем заняться сексом. Я бы очень хотел с тобой заняться сексом.
– Я не стану этого делать. – с невеселой интонацией говорит Верочка. – Я думала мы будем просто общаться. Заедем в какое-нибудь круглосуточное кафе или сходим в клуб. Будем разговаривать. Ты расскажешь о себе, я о себе. Я ведь тебя не знаю. И даже если поеду к тебе, то так и не узнаю, что ты за человек. Лишь увижу предметы, в которых ты живешь, хотя и так примерно представляю, что увижу.
– Вера, извини, но мне некогда с тобой общаться. Если общаться с каждой девушкой, то в голове очень скоро наступит бедлам. У каждой свои истории, своя жизнь. Я не люблю забивать себе этим голову. Меня интересуют быстрые контакты с хорошенькими девочками. Некоторых я даже отвожу домой. С некоторыми могу встретиться несколько раз.
– Нет Армен. Я к тебе не поеду.
– Прости, но ты должна это сделать.
– Почему?
– Иначе ты подставишь свою подругу Нину.
– Нину? Каким образом?
– Она мне кое-что задолжала. Мы договорились, что долг будет погашен, если она приведет мне девочку. Эта девочка – ты.
– Что за ерунда? Я ничего не понимаю. Причем здесь долг? Она сказала, что найдет мне парня.
– Аха-ха, я и есть парень. Чтобы ты стала моей девушкой, тебе как минимум надо поехать ко мне. Это твой шанс.
– Ну уж нет! Не надо мне такого шанса. В конце концов, может я и не в таком восторге от тебя! – неожиданно для себя выдает Вера. Она бы сейчас с удовольствием себе поаплодировала за дерзость.
– Приедем ко мне – будешь в восторге.
– Я к тебе не поеду!
Увернувшись от руки Армена, желавшей ухватиться за колено Верочки, она распахивает дверь. Наклонная стена мокрого снега встречает ее с порога. Под ногами скользкая простыня. Из незакрытой двери, бросающей свет на темный тротуар, Армен кричит ей вслед, приказывает вернуться.
«Нет, только вперед, напролом, через пробудившуюся зиму, подальше от этого самца…», – лишь это в Вериной голове.
Спустя секунды, отбрасывая назад уже немного намокшие пряди волос, Вера оглядывается по сторонам. Большое громоздкое здание, этажей в двадцать пять, длинное, мраморно-гранитное, хмурое, тянется параллельно ей. Идя вдоль него по неуютной улице, посреди ночи, Вера, тем не менее, полна уверенности. У нее все горит изнутри, и злость придает ей сил и согревает. Вера узнает в этом здании Государственную Думу. Скоро будет метро, которое навсегда отрежет ее от этого мажора, который даже не соизволил подъехать и предложить по-хорошему отвезти ее домой, вильнув задом своего «Eclipse» за поворотом.
«Развернуться? Пойти назад? Триста, четыреста метров и будет „Осень“. Мимо Большого, в арке, рядом с „Детским миром“. Или не стоит? Все равно вряд ли пустят. Спросят клубную карту за две тысячи баксов, которой нет. Может позвонить Нине, чтобы она за мной вышла?!»
Верочка совершает обреченную попытку дозвониться – абонент недоступен.
«Да и эти люди. Однажды Нина уже пыталась меня туда провести. Само собой, эта идея была обречена. Но я помню эти лица, плывущие, как в тумане. Эти затянутые пеленой взгляды. Этих девушек, считающих себя сногсшибательными, в сильном алкогольно-кокаиновом опьянении, по инерции держащихся на своих высоченных шпильках, в меховых накидках с крокодилово-змеиными сумками. И море матерных ругательств. Вульгарность. Нет, иду к метро», – вереница воспоминаний проносится у Верочки в голове, которая стоит и зябнет в стеклянных, леденящих стенках автобусной остановки, глядя на рекламную перетяжку «Cartier».