Луция Брунеллески – Лоренция. Выжить вопреки (страница 5)
Сделав паузу в монологе, Лоренция внимательно вгляделась в лицо больной. Убедившись, что та замерла, хоть внешне и не изменилась, она продолжила:
— Так вот, идея о том, что «все в жизни происходит не случайно» — глупый миф. Самое страшное, что подобный настрой мешает нам делать то единственное, что мы просто обязаны делать, когда случается беда, — горевать. Как правильно говорил мой университетский профессор: «Кое-что в этой жизни нельзя исправить. Это можно только пережить». Мы ведь горюем не только тогда, когда кто-то из близких умирает. Мы предаемся глубокой печали, когда рушатся надежды, уходят любимые или настигает смертельная болезнь. Нельзя исправить потерю ребенка или предательство родного человека — это можно только пережить. И когда мы твердим своим друзьям и близким эти утешительные штампы, пусть даже из лучших побуждений, мы попросту отказываем им в священном праве на скорбь, тоску и слезы.
Я сама в детстве пережила колоссальную потерю, и меня по сей день терзает глухое чувство вины за то, что я дышу и живу, а моих родных больше нет на этом свете. Моя боль никуда не ушла, я просто со временем научилась направлять ее в работу, чтобы острее чувствовать тех, кому действительно нужна помощь. Но ни при каких условиях мне бы не пришло в голову заявить, что та детская трагедия стала неким «подарком судьбы», помогшим мне вырасти профессионально. Утверждать такое — значит топтать память тех, кого я лишилась слишком рано, и предавать тех, кто столкнулся с аналогичной бедой, но не сумел с ней справиться. И я не собираюсь притворяться, будто мне было легко, потому что я якобы «сильная» или «успешная». Мы все делаем то, что можем, лишь бы заглушить, вытеснить или хоть как-то трансформировать этот ужас.
Но стоит человеку столкнуться с истинным несчастьем, как окружающие тут же превращаются в ходячие сборники банальностей. А ведь последнее, в чем нуждается раздавленная горем душа, — это дежурный совет или поучительное наставление. Самое важное, в чем мы отчаянно нуждаемся, — это понимание. Обычное человеческое понимание. Оно не требует дипломов, навыков или подготовки, это всего лишь искренняя готовность быть рядом и разделять тишину столько, сколько потребуется. Мы так редко позволяем себе добровольно заходить в эту серую зону — зону чужого кошмара и боли, — но ведь именно там, на самом дне, кроются корни исцеления. И оно начинается только тогда, когда находится кто-то, готовый спуститься туда вместе с нами.
Повернувшись всем корпусом к пациентке, Лоренция бережно накрыла своими ладонями ее холодную руку и, отчаянно пытаясь поймать ее блуждающий взгляд, тихо произнесла:
— Марина Витальевна, я готова пойти с вами в эту серую зону. И я обещаю, что мы будем преодолевать эту боль совместно. Вы только, пожалуйста, разрешите мне это.
Женщина впервые медленно подняла полные слез глаза и едва слышно выдохнула:
— Разрешаю.
Глава 4: Побег из жестокой реальности
(1997 год)
Головная боль становилась невыносимой. Лоренция посмотрела на часы и вновь погрузилась в изучение документов Марины Витальевны. Смерть долгожданного ребенка полностью уничтожила психическое здоровье этой женщины. Даже полгода, проведенных в стационаре — потому что её никак не могли вывести из глубочайшего ступора после тяжелой попытки суицида, — не принесли ей особого облегчения. Конечно, она стала вести себя спокойнее, без истерических выпадов и суицидальных попыток, но желание жить к ней так и не вернулось.
Лоренция еще раз пробежала глазами страницу с ключевыми симптомами, подчеркнув следующее:
злость, напряжение и нервозность;
повышенное потоотделение, гипервентиляция, учащенное сердцебиение;
расстройство избегания;
кошмары, плохой сон;
острое чувство вины за произошедшее;
негативное мышление, пессимизм;
избегание эмоций, связанных с пережитым горем.
Вернувшись на первую страницу выписки, она прочитала вслух рекомендации предыдущего лечащего врача: «Психотерапия, медикаментозное лечение и комбинированная терапия (психотерапия + медикаменты)».
— Мда, — вздохнула она, откладывая бумаги в сторону. — Поскольку все люди уникальны, влияние ПТСР проявляется по-разному, а следовательно, лечение, эффективное для одного человека, может не принести никаких результатов для другого, дорогой коллега!
Последние слова она произнесла с явным сарказмом, будто медик, оставивший эти назначения, сидел прямо напротив нее. Выйдя из-за стола, Лоренция не спеша прошлась вдоль стены, расправила плечи и, задумчиво глядя в окно, тихо прошептала:
«Что чувствовала бы я, если бы со мной произошло подобное? Так долго пытаться забеременеть, родить здорового малыша, а спустя три года из-за халатности медицинского персонала потерять самое ценное в жизни...»
От этих мыслей по спине пробежала дрожь. Вернувшись к рабочему месту, она взяла в руки фотографию сына и прижала ее к груди. Ей стало по-настоящему страшно. Она осознала, что у человека просто нет шансов принять столь жестокую реальность и продолжать вести полноценную жизнь. Несмотря на то что сама она еще ребенком в один день лишилась родителей и бабушки, даже мимолетная мысль о потере сына отозвалась в ее душе невыносимой болью, совершенно непохожей на ту тоску, что преследовала ее всю сознательную жизнь.
Отложив снимок, Лоренция открыла ежедневник, сделала несколько пометок и набрала номер Генеральной прокуратуры. Спустя несколько секунд в трубке раздался раздраженный бас.
— Савельев, слушаю.
— Привет, Сашка, это Лоренция. Не беспокою?
— Лорка, привет! Прости за раздражительность, день какой-то сегодня... ну просто дурной.
— Не переживай, у меня такой же, — невесело усмехнулась она. — Мне нужно с тобой встретиться, Саш, и очень срочно. Можешь сегодня принять мое приглашение на ужин или хотя бы на чашку кофе?
— Лорка, золотце, не обижайся, но сегодня никак не смогу. Светланка моя где-то раздобыла билеты в театр на Таганке, сама понимаешь. Если я не пойду, она меня убьет. И сразу меня предупредила, что в этот раз ты меня не подменишь, — со вздохом признался он.
— Ничего страшного. Тогда, может быть, завтра с утра? После обеда у меня несколько частных сессий, а потом ночное дежурство в больнице. Так что смогу только утром, если тебе удобно.
Александр Савельев, бывший сыщик с огромным стажем, а ныне полковник юстиции и заместитель руководителя Главного следственного управления, недолго думая, согласился:
— Хорошо. Раз дело не терпит, я утром заеду за тобой.
— Поверь мне, Саш, не терпит, — тихо ответила Лоренция и, попрощавшись, положила трубку.
Головная боль усилилась, и пришлось принять таблетку, поскольку терпеть этот приступ становилось уже невмоготу. Пересмотрев записи в блокноте и убедившись, что на сегодня посетителей больше нет, она невольно улыбнулась.
— Вот и отлично, рабочий день окончен. Появилась возможность наконец-то заглянуть в гости к подруге, — вслух подбодрила она себя.
За годы одиночества она настолько привыкла делиться новостями с самой собой и рассуждать вслух, что в один прекрасный день даже задумалась: а нормально ли это? Будучи студенткой факультета психологии МГУ, она с этим вопросом обратилась к профессору и, скованная страхом, ожидала вердикта.
«Каждый из нас в той или иной мере безумен, — иронично, но с легкой грустью ответил тогда ученый. Он обнял ее за плечи и добавил: — Если живешь среди сумасшедших, нужно и самому научиться быть безумным. И нам, специалистам, без этого никак. Как говорил великий Шекспир: "Во всяком деле, чтобы добиться успеха, нужна некоторая доля безумия"».
С тех пор Лоренция больше не беспокоилась из-за того, что часто размышляет вслух, ругает себя за неудачи или сама же успокаивает. За долгие годы одиночества она привыкла, что никто, кроме нее самой, не скажет ей доброго слова, не говоря уже о моральной поддержке. Детдомовское детство многому ее научило, но главный урок, который она усвоила, заключался в том, что надеяться в этой жизни можно только на себя. И пожаловаться тоже больше некому.
Посмотрев в окно, она заметила, что на улице уже стемнело. Легкий страх шевельнулся в груди. Смутные времена настали, криминальный беспредел был в самом расцвете. Глубокие политические и экономические потрясения в стране привели к катастрофическому росту преступности, и в Москве уровень беззакония достиг рекордных показателей. Тверская, одна из самых оживленных артерий столицы, где располагались престижные офисы, магазины и рестораны, манила преступников всех мастей. В вечерние часы здесь можно было встретить немало неблагонадежных граждан: алкоголиков, наркоманов и прочих личностей, сомнительное поведение которых привлекало внимание милицейских патрулей.
А с тех пор как «гольяновские» обложили данью местных лоточников, прогуливаться по Тверской в сумерках стало откровенно опасно — шальная пуля могла в любой момент оборвать жизнь. Гольяновская ОПГ отличалась изощренной жестокостью: с коммерсантами, отказывавшимися платить за «крышу», или с теми, кто пытался конфликтовать с их подопечными, бандиты расправлялись безжалостно и на месте. И даже те сотрудники правоохранительных органов, которые еще сохранили честь и достоинство, мало чем могли помочь. Среди их же коллег завелось слишком много продажных «крыс». Оборотни в погонах снабжали бандитов спецталонами, запрещающими сотрудникам ГАИ досматривать автомобили, выдавали преступникам настоящие удостоверения офицеров ФСБ и МВД, оснащали их спецтехникой и помогали беспрепятственно проходить таможенный контроль в Шереметьево, когда ОПГ вывозила на Запад огромные суммы денег. Они доставляли бандитам оружие прямо к месту разборок и обеспечивали надежное оперативное прикрытие, снабжая ценной служебной информацией.