Луция Брунеллески – Лоренция. Выжить вопреки (страница 11)

Схватив со стопки еще один румяный кругляш, Аня с нескрываемым аппетитом отправила его в рот. Жуя на ходу, она распахнула морозилку, торжественно извлекла оттуда запотевшую бутылку джина «Tanqueray» и, озорно подмигнув, заявила:

— Сегодня мы с тобой немного выпьем. Снимем стресс.

— Немного? Судя по таре, ты имеешь в виду всю бутылку? — впервые за вечер искренне рассмеялась Лоренция.

— А хоть бы и целую! — притворно возмутилась Аня, доставая хрустальные стаканы. — Мы же девочки взрослые, самостоятельные. Имеем полное право накидаться так, как душе угодно.

Бросив на дно кубики льда, она щедро плеснула ароматный алкоголь. Лоренция с благодарной улыбкой приняла порцию.

— Ну что ж... За здоровье!

Стеклянные грани звонко чокнулись, и подруги сделали по первому крепкому глотку. Вкус хвои и можжевельника обжег горло приятной горечью, мгновенно согревая продрогшую душу и расслабляя сведенные судорогой мышцы.

— Знаешь, Ань, — задумчиво протянула Лоренция, глядя на игру света в стакане. — Я сегодня поняла, как же я счастлива, что в тот морозный вечер почта в моем районе была закрыта. Это была настоящая судьба — приехать именно на Таганку и увидеть забитую в угол девчонку с клетчатым баулом...

— И я каждый день благодарю за это бога, — серьезно кивнула Аня. — В тот вечер я обрела не просто свободу. Я обрела сестру.

— Да, это самое главное, — эхом отозвалась Лоренция. — Мы есть друг у друга.

Аня тепло улыбнулась и вновь салютовала стаканом:

— За нашу семью!

Они выпили еще по глотку. Внезапно комнату сильно повело в сторону. Лоренция почувствовала резкое, тошнотворное головокружение. В висках тяжело запульсировала кровь, а свет люстры расплылся в желтое пятно. То ли сказалось дикое нервное истощение, то ли крепкий джин вступил в реакцию с остатками снотворного, вколотого в лифте, но тело мгновенно перестало слушаться.

— Ань... прости, я, наверное, пойду лягу. Что-то мне совсем дурно, — заплетающимся языком пробормотала она и попыталась встать, но ноги предательски подкосились.

Аня, увидев, как подруга стала белее мела, в ту же секунду оказалась рядом и подхватила ее под мышки.

— Матерь божья, да на тебе лица нет! Давай-ка я дотащу тебя до кровати, — скомандовала она, взваливая часть веса Лоренции на себя.

— Мне бы... в душ сначала... — слабо запротестовала та, но Аня, не слушая возражений, решительно потащила ее в спальню, где на широкой кровати уже сладко посапывал свернувшийся калачиком Деян.

— Какой к черту душ, ты на ногах не стоишь! Давай быстро под бок к сыну и баю-бай, — шутливо, но безапелляционно скомандовала Аня, аккуратно укладывая Лоренцию на матрас и заботливо укрывая пуховым одеялом.

— Спокойной ночи... — проваливаясь в вязкую темноту, прошептала Лоренция. — Спасибо тебе за все.

Аня наклонилась и бережно поцеловала подругу в горячий лоб.

— Спи спокойно, моя хорошая, — ответила она голосом, переполненным абсолютной преданностью и нежностью.

На цыпочках она вышла из спальни и плотно притворила дверь. Тишину в квартире нарушало лишь мерное тиканье настенных часов. Вернувшись на кухню, Аня плеснула себе в стакан еще джина. Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло и уставилась на ночной город. Желтые фонари размыто отражались в черных лужах, складываясь в причудливые, рваные узоры.

«Как же несправедлив этот проклятый мир...» — с ледяной яростью подумала она и залпом, словно воду, выпила обжигающее содержимое стакана...

Глава 7: В зеркале памяти

(1997 год)

Неспокойный сон Лоренции прервал очередной колючий удар в левую сторону груди. Это было похоже на укол ножом, от которого на мгновение перехватило дыхание. Она прижала ладонь к сердцу, пытаясь унять эту внезапную вспышку, и замерла, прислушиваясь к бешеному ритму пульса.

Лоренция знала этот пугающий танец слишком хорошо. С пяти лет каждый подобный приступ напоминал ей о хрупкости собственного существования и о том, что смерть всегда ходит где-то рядом. Врач тогда вынес вердикт: «Недостаточность митрального клапана». Эти слова навсегда отпечатались в памяти, словно суровый приговор. Со временем она научилась уживаться со своим недугом и привыкла к боли. Страх, который раньше полностью парализовал волю, теперь стал лишь отдаленным, привычным эхом.

Приняв необходимые лекарства на автопилоте, Лоренция вернулась в постель и попыталась снова уснуть. Но сон как рукой сняло. Обняв сладко спящего сына, она с непередаваемым умилением рассматривала его спокойное, покрытое легким румянцем личико. Длинные черные реснички Деяна слегка подрагивали, точно крылья мотылька. На губах играла едва заметная улыбка, похожая на солнечный зайчик, запутавшийся в росинке. Малыш неуловимо напоминал ей её саму — ту маленькую девочку, которой она когда-то была: такую же безмятежную и счастливую. Пока в их дом не пришел тот страшный, злополучный день...

Лоренция закрыла глаза, позволив вихрю воспоминаний унести ее в далекое прошлое...

(1975 год)

Мурманск, суровый северный город, где началось ее детство. В памяти она видела себя маленькой девчушкой, бегающей по заснеженным улицам и играющей с соседскими ребятами. Шел 1975 год — эпоха относительной стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Жизнь горожан протекала типично для советского человека: бесконечные очереди в магазинах, дефицит элементарных товаров, тесные коммунальные квартиры — все это являлось неотъемлемой частью повседневности. Но при этом существовала и особая, согревающая атмосфера единства и взаимопомощи, характерная для того общества. В городе работало немало культурных учреждений: кинотеатры, театры, библиотеки. Люди искренне любили ходить на концерты, посещать музеи, заниматься спортом. Особое место в жизни северян занимала подледная рыбалка, которая служила не просто способом добыть пропитание, но и была главным увлечением многих мурманчан.

И несмотря на бытовые трудности, в народе царил искренний оптимизм. Советские граждане свято верили в светлое будущее и построение коммунизма. Патриотические чувства были невероятно сильны: люди гордились своей огромной страной, ее масштабными достижениями и особенно — великой Победой. В обществе существовало нерушимое чувство сплоченности.

Но вопреки этому всеобщему оптимизму и вере в коммунистические идеалы, в воздухе незримо витала подсознательная тревога. Искренний патриотизм соседствовал с глухим, затаенным страхом, ведь даже в самые благополучные времена находились те, кто ради выгоды или из зависти был готов настрочить донос на соседа в КГБ.

Родители Лоренции особенно остро ощущали эту невидимую опасность. Анастасия Николаевна, мать девочки, в юности училась на журфаке, но была сослана на Север за смелую статью о зверствах большевиков. От неминуемой гибели в лагерях ее спасла лишь заступничество матери — Лидии Ивановны, легендарного героя войны. Но темная тень прошлого никогда не покидала Анастасию. Женщина жила в непреходящем страхе, что семейные тайны будут раскрыты, и она вновь окажется в безжалостных лапах репрессивной машины. Ее печальные глаза и изнуряющие головные боли служили молчаливым свидетельством этих многолетних страданий.

Больше всего Анастасия боялась за свою мать — Лидию Ивановну, которая со времен революции была вынуждена скрываться под фальшивой фамилией, чтобы утаить свое дворянское происхождение. Маленькая графиня Лидия Соболева в тот кошмарный день, когда красные комиссары ворвались в их родовое гнездо и безжалостно вырезали всю семью, в один миг превратилась в безродную сиротку Лидочку. С тех пор она существовала с вечным чувством страха и вины за то, что выжила, пока ее родные легли в сырую землю. Ей было невыносимо жить под чужим именем, лишь шепотом, содрогаясь от каждого шороха, рассказывать дочке и внучке о своем дворянском детстве, прятать в тайнике старинную иконку и молиться в глубокой темноте.

Мать Лоренции видела эти скрытые слезы, и это знание ее медленно убивало. Высокая, хрупкая, с белоснежной кожей, Анастасия словно сошла со старинного полотна. Ее длинные светлые волосы ниспадали каскадом, оттеняя глубокие карие глаза, в которых навсегда застыла грусть. Алые губы отчетливо выделялись на фоне аристократической бледности лица, подчеркивая изящные, благородные черты. От нее исходил тонкий аромат лаванды и старинных книг, а походка оставалась легкой и грациозной, словно у истинной королевы. Она напоминала тонкую восковую свечу, пламя которой дрожало на ветру, но упрямо не гасло. Такой запомнила Лоренция свою маму. А еще она навсегда усвоила, что страх лежал на их доме, как вечный, густой туман.

Отец Лоренции, Альберто Бенетти, был сицилийцем до мозга костей, несмотря на то что родился в суровых условиях сибирского ГУЛАГа, куда его родителей депортировали в 1944 году. Невысокого роста, с вечно взъерошенными темными волосами и удивительно пронзительными, как лед, голубыми глазами, он обладал несгибаемой силой духа. Его оптимизм был поистине заразителен. И хотя его израненное сердце отчаянно тосковало по солнечной Сицилии, которую он никогда не видел, и по оставшимся там родственникам, жизнелюбие Альберта не могли сломить никакие невзгоды. Его жесткая щетина, щекотавшая нежные щеки маленькой Лоренции при каждом поцелуе, ощущалась ею как прикосновение теплого солнечного луча к заснеженному полю. Вопреки тяжелой судьбе, этот мужчина излучал искреннюю теплоту, согревая все вокруг.