Луция Брунеллески – Лоренция. Выжить вопреки (страница 12)
Его веселый голос часто напевал «La ballata di Pinocchio» Адриано Челентано — песню, которую он впервые услышал в 1972 году, когда на свет появилась Лоренция. Для их маленькой семьи эта мелодия стала негласным символом надежды. Несмотря на то что в СССР свирепствовала жесткая цензура и зарубежная эстрада была недоступна широкой публике, отец знал тексты многих итальянских хитов, находившихся под запретом.
Трудясь спортивным комментатором и регулярно выезжая в командировки в Восточную Европу, он умудрялся тайно привозить контрабандные виниловые пластинки. Из-за этого опасного увлечения в их квартире то и дело случались милицейские облавы, внезапные обыски, изнурительные допросы и полные конфискации дефицитных вещей. Несколько раз Альберта арестовывали.
Лоренция до мельчайших деталей помнила случай, когда отец вернулся из Восточной Германии, раздобыв где-то диковинные кокосы и бананы. Не успел он переступить порог, как в дверь оглушительно постучали. Папа едва успел попросить Лоренцию унести три тяжелых кокосовых ореха в ее комнату, самую теплую в доме, и оставаться там, «пока злые дяди не уйдут». Ей исполнилось всего три года, но она уже по-взрослому понимала: эти пришедшие люди не просто злые, они — опасные и плохие. О кокосе девочка знала только из сказок и безумно мечтала его попробовать. Поэтому, забежав к себе, она вытряхнула орехи из бумажного пакета и, точно мячики, закатила их поглубже под кровать.
Через пару минут в детскую бесцеремонно ворвались двое здоровенных сотрудников милиции. Малышка затаила дыхание, испуганно наблюдая за их действиями. Один из них, грузный и обозленный, принялся яростно вышвыривать ее платьица и игрушки из шкафа, а второй, бесцеремонно оттолкнув ребенка в сторону, перевернул матрас на постели. Не найдя ничего подозрительного, он опустился на корточки и заглянул под кровать. Все это время Альберто с неизменной, спокойной улыбкой стоял в дверном проеме, молча созерцая грубость незваных гостей.
Обнаружив в темноте кокосы, милиционер попытался их вытащить. Но поскольку кровать была широкой, а проем между каркасом и полом — слишком узким, у него ничего не вышло. Разозлившись, оперативник поднялся и грубо гаркнул отцу:
— Что там за барахло под кроватью прячете? — и, не дожидаясь объяснений, приказал, тыча пальцем в Лоренцию: — А ну-ка, пусть малявка сама туда залезет и вытащит это дерьмо наружу!
Папа ободряюще кивнул дочке, и Лоренция неохотно поползла под кровать. Тяжелые черные кирзовые сапоги, пытавшиеся раздробить упрямый плод, навсегда врезались в ее память. Милиционер со всей дури пинал выкатившийся ему под ноги кокос, но безуспешно. Лоренция лежала под кроватью, сжавшись в крошечный комок, и единственное, что она видела перед собой, — это несчастный орех, который каждый раз с глухим стуком отскакивал от ударов кирзы. Ей было до смерти страшно, но еще больше ее злил этот грязный сапог, который с каждым пинком лишал ее заветной возможности узнать вкус экзотического лакомства. Казалось, этот кошмар длился целую вечность.
Тот обыск завершился очередным арестом отца. Милиционеры под чистую выгребли все, что он привез: заграничные фрукты, пластинки и даже нарядные платья, которые Альберто купил жене и дочке. В квартире повисла гнетущая, свинцовая тишина. Наступили долгие, мучительные дни ожидания: отпустят ли главу семейства или отправят по этапу в ссылку. Мама, сгорбившись на диване, тихо и непрерывно плакала. Лоренция, маленькая и хрупкая, как могла пыталась навести порядок в разгромленных комнатах, но ее детское сердце сжималось от дикого страха и полного бессилия.
В тот день, который они позже горько окрестили «кокосовым случаем», отец домой так и не вернулся. И на следующие сутки тоже. Лишь на третий день приехала бабушка Лидия Ивановна, чтобы поддержать угасающую дочь. К этому времени Лоренция кое-как прибрала разбросанные вещи, а жалостливая соседка подкармливала девочку горячим супом. Анастасия словно окаменела от горя — она поднималась с постели лишь пару раз, чтобы дойти до уборной и напиться воды. Увидев на пороге бабушку, Лоренция едва не расплакалась от облегчения. Она свято верила, что появление Лидии Ивановны обязательно поставит маму на ноги. А еще она точно знала: бабушка дойдет до самого высокого начальства в милиции, и папа вернется.
— Настя, сейчас же встань и приведи себя в божеский вид! Я тебя такой не воспитывала, — твердо, не терпящим возражений тоном произнесла бабушка, решительно войдя в спальню родителей. — У тебя ребенок полуголодный ходит, в комнатах черт ногу сломит. Как ты можешь позволять себе малодушно опускать руки? — все так же строго продолжала пожилая женщина.
— Весь этот погром устроили те самые люди, за землю которых ты проливала кровь на фронте... Несмотря на то что их режим уничтожил всю твою семью, — тихим, мертвым голосом отозвалась Анастасия.
Бабушка опустилась на край постели, крепко привлекла к себе сломленную дочь и уже гораздо мягче прошептала:
— Солнышко мое, я воевала за нашу родную землю, за твое и Лорочкино будущее, а вовсе не за этот режим... — ее голос дрогнул, пока она пыталась утешить своего единственного ребенка.
Вечером того же дня, когда казалось, что последняя надежда окончательно угасла, в прихожей раздался робкий стук. Сердце Лоренции забилось в самом горле. Она подскочила к окну, прижавшись носом к морозному стеклу. Там, внизу, под тусклым светом фонаря, стоял он — ее обожаемый папа! Его волосы были взъерошены, на бледном лице читалась крайняя степень изнеможения, но глаза светились чистым, неподдельным счастьем.
Прямо с порога он оглушительно и весело закричал на весь коридор:
—
Лоренция пулей бросилась ему навстречу. Отец подхватил ее, хрупкую, на руки и закружил по прихожей. Его любимая щетина за эти три дня превратилась в густую, колючую бороду, но для Лоренции он все равно оставался самым лучшим, самым сильным папой на свете.
В их доме чаще всего звучала иностранная речь — родители общались на итальянском и французском. Мама обычно вела беседы с дочкой по-французски, а папа — исключительно по-итальянски, так что девочка с пеленок синхронно овладевала двумя сложнейшими языками. Французский ей безумно нравился, но у вечно болевшей мамы редко хватало сил на полноценные занятия с ней. А вот отец с первого дня ее жизни не умолкал на родном сицилийском наречии. И это дало блестящие плоды — ее самыми первыми лепетными словами стали:
Каждый год, двадцать восьмого сентября, Альберто неизменно покупал для нее особенный, дорогой подарок, несмотря на то что официальный день рождения Лоренция праздновала лишь первого ноября. Вручая сверток дочке, он каждый раз с нежностью повторял:
— Именно в этот день моя любимая девочка произнесла свои первые слова, которые навсегда останутся в моем сердце.
Лоренция долго не могла взять в толк, почему этот день имел такое сакральное значение для отца. И почему он с точностью до секунды помнил ту дату, в то время как мама всегда слегка раздражалась и ревновала из-за этой семейной традиции. Но когда Лоренция сама стала матерью, она испытала точно такую же трепетную, оглушительную радость, едва ее собственный сын лепетно произнес свое первое слово.
В тот счастливый вечер, сидя за скромным ужином, они очень долго шептались, вспоминая пережитый ужас. Отец негромко рассказывал о допросах в застенках и о том, как до безумия скучал по своим девочкам. Мама слушала его, не отрывая влюбленного взгляда. И хотя за окном мурманская метель с корнем вырывала деревья, в их маленькой столовой царили абсолютное тепло, покой и уют...
(1997 год)
Легкое, невесомое прикосновение маленькой детской ладошки мгновенно вернуло Лоренцию из глубин прошлого. Она открыла глаза и увидела сияющее, заспанное личико Деяна. Нежно погладив сына по пухлой щеке, Лоренция счастливо улыбнулась и, поцеловав его в нос, крепко прижала к себе.
— Доброе утро, солнышко мое, — прошептала она.
— Доброе утро, мамочка! — радостно отозвался Деян. — А ты приготовишь мне завтрак? — безмятежно поинтересовался он.
— Конечно, лапочка моя, — с веселыми нотками в голосе отозвалась Лоренция. — Уже бегу на кухню!
Поднявшись с постели, она накинула шелковый пеньюар, подобрала с пола тапочки, взяла ребенка на руки и направилась по длинному коридору.
Анна уже сидела за столом, лениво потягивая черный кофе. Вся просторная кухня была насквозь пропитана умопомрачительным, горьковатым ароматом свежесваренного напитка.
— Доброе утро, подружка! — весело воскликнула Лоренция, свободной рукой шутливо потрепав и без того растрепанную огненную шевелюру Ани.
— Надеюсь, что доброе... — глухо и как-то грустно отозвалась та, делая очередной глоток.
Лоренция усадила Деяна на высокий стул и внимательно вгляделась в лицо подруги. Этот поникший, непривычно тихий тон Ани моментально воскресил в памяти весь кошмар вчерашнего похищения. За окном медленно разгоралась алая заря, затапливая московские крыши светом нового дня.
— Вот увидишь, все обязательно наладится, — как можно бодрее произнесла Лоренция, ласково обняв подругу за плечи.
— Лорка, я с тебя поражаюсь! — то ли с искренним возмущением, то ли с диким восхищением воскликнула Аня. — Ты сама уже по уши в дерьме и проблемах, но твоему оптимизму просто нет предела! Откуда в тебе берется столько чертовых сил?