Lusy Westenra – Я хочу выбраться из этого мира (страница 8)
Села рядом, достала карандаши и листы.
– Смотри, малыш, – шептала она. – Это буквы. Мы с тобой будем учиться. Тихо, никому не расскажем, хорошо?
Он широко открыл глаза, удивлённо посмотрел на бумагу.
– Бу… квы…
– Да, умница, буквы. Смотри, это А…
Она вела его пальчиком по линиям.
Он старался, повторял за ней. Где-то улыбался, где-то морщился от непонимания, но глаза горели – это было новое, это было живое.
Николь гладила его волосы, шептала:
– Ты такой умный… ты всё сможешь… ты вырастешь, и ты выберешься отсюда…
Она дрожала, но улыбалась.
А мальчик, склонившись над бумагой, старательно выводил первую букву в своей жизни.
Поздний вечер.
Комната была тихой, только часы на стене мерно тикали.
Николь сидела рядом с Онисамой, держа карандаш в руке и показывая:
– Вот смотри… О… Н… И… С… А… М… А…
Она аккуратно выводила буквы на листе, а мальчик с сосредоточенным, почти взрослым выражением повторял за ней.
– О… – тихо пробормотал он, стараясь не сбиться, – Н… И…
Карандаш дрожал в маленьких пальчиках, но он сжимал его крепко, прикусывая губу.
Николь гладила его по голове, шептала:
– Ты такой умничка… смотри, почти получилось…
Мальчик вдруг остановился, посмотрел на лист.
Его сердце стучало: он понял, что это его имя.
Не Луки. Не Николь. Не “Чистого”.
Это было его собственное.
– Я… Онисама… – выдохнул он едва слышно, словно не веря.
Глаза заблестели. Он быстро прижал лист к груди, потом крепко обнял Николь, тихо всхлипывая.
– Молодец… – шептала она, целуя его в волосы. – Ты всё сможешь… всё сможешь…
А за дверью тихо тень Луки скользнула по коридору. Он на секунду замер, уловив запах карандашей, бумаги…
Но усмехнулся и ушёл.
– Пусть играют… всё равно он мой, – подумал он.
Унисама тихо сидел на полу своей комнаты, склонившись над листком бумаги.
Он выводил буквы медленно, старательно, переписывая одно и то же слово:
“Я.”
Потом “Я – Онисама.”
Потом “Помоги.”
Он знал: если Лука найдёт, всё отнимет.
Поэтому он тщательно сворачивал листы, прятал их под матрас или глубже, под кровать, между ножек, где почти никто не смотрел.
Ему было всего четыре года, но он уже думал, как взрослый – осторожный, напряжённый, затаённый.
Николь всё чаще стала отпрашиваться в город.
– Я куплю тебе свежую одежду… – шептала она мальчику, когда Лука уходил. – И ещё что-нибудь… игрушку, может… карандаши…
Она прятала маленькие покупки под плащом, под одеждой, чтобы Лука не видел.
Вечером, когда всё стихало, она тихонько подкладывала их мальчику – под подушку, под матрас, в маленький уголок шкафа.
Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами, тихо шептал:
– Спасибо… Николь…
Она гладила его по голове, тихо улыбаясь, хотя сердце рвалось от боли.
С каждым днём он говорил всё меньше.
Когда Лука заходил в комнату, Онисама просто сидел на кровати, смотрел в одну точку.
Ни звука. Ни слова.
– Ну? Больно? Чувствуешь что-то? – спрашивал Лука, щурясь. – Говори.
Мальчик молчал.
Лука щёлкал пальцами перед его лицом, гладил по щеке, чуть подталкивал подбородок.
– Я с тобой разговариваю, Чистый. Отвечай.
Тишина.
Лука сжимал губы, глаза холодели.
– Ну что ж… раз так…
С этого дня Лука начал купать Онисаму только в ледяной воде.
Он сам таскал в ванну вёдра, наливал ледяную воду, хватал мальчика за руку, ставил в ванну.
– Ты должен закаляться, – говорил Лука ровным голосом. – Это полезно для здоровья. Ты же хочешь быть сильным?
Мальчик дрожал, всхлипывал, но не плакал.
Он научился не показывать слёзы, даже когда обжигала холодная вода.
Лука смотрел на него внимательно, слегка ухмыляясь.
– Хороший мальчик. Сильный мальчик. Так и надо.
Утро. Тяжёлая тишина.
Николь проснулась от резкого скрипа двери – Лука вошёл быстро, почти взбешённо.
Глаза холодные, губы сжаты в линию.