Луна Амрис – Книга Мёртвых (страница 4)
Ша-теп устремился к ней, бесшумно, словно мысль.
Огромная пасть приоткрылась. Там не было змеиного языка, а была лишь неестественная темнота и ряды острых призрачных зубов.
– Прочь, змеюга! – Нефри встала в защитную стойку и сжала кулаки, словно ее выпад смог бы хоть как-то навредить древнему существу.
Змей остановился, закрыл пасть и уставился ярко-красными глазами на нее. Затем воздух пронзил его смех – громкий, словно где-то рухнули горы.
– Ишь какая, – продолжал смеяться Ша-теп, складываясь кольцами рядом с Нефри. – Бесстрашная смертная. Теперь понятно, почему ты оказалась здесь.
У Нефри дрожали колени, и Змей видел это, но девушка не собиралась ползать у него хвоста и просить пощадить. В Седьмом круге нет понятия пощады.
– Давно у меня не было гостей, – он перестал смеяться. Его голос напоминал рой змей, что шипели над самым ухом. – Дай я сначала посмотрю, кем ты была, а затем приму решение, что делать с тобой, смертная, дальше.
Не успела Нефри понять, что происходит, Ша-теп метнулся вперед, и на миг весь мир исчез.
Острые призрачные зубы вонзились в ее память, и хлынул свет – горячий, живой.
ГЛАВА 3. Последний день в мире живых
За день до смерти Нефри
Тишина Храма Черной луны всегда была особенной. Не глухой и мертвой, как в Дуате, а теплой, успокаивающей, приглушая шаги и дыхание.
Этот Храм был священным на землях Дома Черной луны. Именно здесь жрицы по всем правилам готовили умерших к путешествию по Дуату, а Писец Душ составлял для них карту, переплетая истинные имена с Книгой Мертвых.
Нефри жила здесь с семи лет. Запах сухого пергамента и ладана преследовал ее всю жизнь. Она давно забыла, как пах отчий дом и какие благовония зажигала мать перед сном, но запах смерти навсегда въелся в память.
Писцами Душ не становились по воле – ими рождались. Считалось, что сама Маат отмечает избранных при рождении, оставляя на ключице знак пера – татуировку из звездного света. Такой знак был и у Нефри.
Нефри склонилась над пергаментом, и тонкое серебряное перо шуршало на гладкой поверхности, вырисовывая вензеля имен и символы на Мертвом языке, на котором говорили сами боги. Чернила поблескивали в лунном свете, струящимся сквозь распахнутые окна. Каменные колонны уходили ввысь, их вершины терялись в дымке благовоний, а в бассейнах по бокам зала отражались звезды.
Взгляд Нефри впился в имя покойной женщины – точно такое же, как было у ее матери. Девушка вдруг вспомнила, как в семь лет мама привела ее за руку в этот храм, худую, с косичкой и с испуганными глазами. С тех пор маленькая Нефри изучала Мертвый язык, познавала искусство создание Книги Мертвых и много молилась Анубису – богу-покровителю их земель.
Мама навещала ее каждые выходные. Приносила любимые сласти и в тайне подбрасывала самодельные игрушки. Но через три года все изменилось. В день рождения Нефри мама не пришла за ней. Позже выяснилось, что она скончалась от болезни легких. В десять лет Нефри пришлось быстро повзрослеть. Она до сих пор помнила, как собственными руками вплетала имя матери в Книгу Мертвых, и как горькие слезы разъедали чернила на пергаменте.
Нефри отвела взгляд от бумаги. Пальцы скрутило от напряжения, а серебряное перо дрожало, словно тоже устало от тишины этого места.Храм был таким же, как и в первый день: те же зеркальные бассейны с черными лотосами, все тот же запах ладана и благовоний в коридорах и мертвая тишина.
Храм не изменился.
Изменилась лишь она.
За стенами Храма шуршала жизнь: яркие голоса, шумные рынки, красивые одежды и… вкус свободы. А здесь, вокруг Нефри все было неподвижно, словно сама вечность застыла в каменных стенах и в тусклом свете. Иногда Нефри ловила себя на мысли, что считает удары собственного сердца, убеждая себя, что все еще жива. Как и сейчас.
Нет, она любила свое ремесло. Быть Писцом Душ – невероятная редкость и самый могущественный дар богов. И Храму Черной луны она была благодарна, что дал ей все, но так же… он все и отнял.
Стены из графитового камня давили с каждым прожитым днем, а чувство, что Храм становился клеткой расползалось по венам. И вот уже третий год подряд, как только луна достигала середины неба, Нефри втайне ускользала в город.
В первый раз, пятнадцатилетней девчонкой, она случайно наткнулась на поединок на мечах…В тот вечер она еще не знала, что под городом в катакомбах собираются люди ради зрелища. Факелы чадили, отбрасывая глубокие тени на каменные стены. Толпа кричала, топала, требовала крови.
На круглой песчаной площадке двое мужчин сражались на мечах. Сталь звенела, воздух вибрировал от ударов, а в нос ударял металлический запах крови. Нефри застыла в тени. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется наружу. Но некая невидимая сила не позволяла ей отвести взгляд от мужских тел, от их отточенных движений, от капель крови на песке.
И когда один из бойцов рухнул на песок, а победитель поднял меч вверх, толпа взревела, а от их криков дрожала земля. В тот момент, Нефри вдруг осознала, что значит быть живой. Не в тишине Храма, не среди мертвых тел и молчаливых жриц, а здесь, где каждый вздох мог стать последним.
– Новая кровь, – крикнул кто-то из толпы.
Нефри почувствовала, как толпа несла ее вперед. Ее вытащили на арену почти силой. Она дрожала, но не могла понять: от страха или от нетерпения. Распорядитель боев сунул ей в руку тяжелый меч. Толпа взвыла с новой силой. Послышался звон монет. Все ставили на то, сколько Нефри продержится на арене.
Против нее вышел юноша и с легкой усмешкой смотрел на нее. Соперник был чуть старше Нефри. Его тело закрывала льняная туника, а босые ноги наслаждались холодом песка.
– Отдай меч и возвращайся к мамочке, – лениво сказал он. Толпа взвыла еще сильнее.
Эти слова ударили сильнее меча.
Нефри зарычала и бросилась вперед. Все эмоции, которые она сдерживала полжизни, рванули наружу.
Удары были неловкими, шаги сбивчивыми, но злость вела ее. Когда клинок юноши заскрежетал по камню, а его спина коснулась песка, она стояла над ним, крепко сжимая меч.
В катакомбах воцарилась мертвая тишина, как в Храме, а затем толпа взорвалась ревом.
Что-то внутри Нефри щелкнуло.
С той ночи она возвращалась снова и снова.
Серебряное перо выскользнуло из пальцев и упало на пергамент. Воспоминания были такими яркими, будто она снова стояла на песке в катакомбах и держала меч. Но теперь, он не казался каким-то чужим и тяжелым. Сталь стала продолжением ее тела и души.
В Храме Черной луны никто не знал о ее ночных вылазках. Днем она оставалась Писцом Душ – покорной, смиренной, избранной самой Маат. Но ночью Нефри становилась другой – дерзкой, быстрой, бесстрашной. И это рвало ее на куски. Казалось, своим поступком она предала богов.
– Анубис и Маат благоволят тебе, дитя, – послышался из-за спины голос Верховной Жрицы. Она внимательно всматривалась в символы на Мертвом языке. – Ты – самый талантливый Писец Душ, которого я встречала. Работай усерднее, и тогда, после смерти, ты вознесешься в Поля Иалу.
– Конечно, – прошептала Нефри, делая легкий кивок головы в знак уважения.
Верховная Жрица улыбнулась одними губами. Лицо было бледным, как у мертвеца, а под глазами виднелись темные мешки. Жрицы очень редко появлялись на солнце.
– Иди отдыхай. Уже полночь, – сказала она и растворилась в тенях коридора.
Полночь. Нефри встала из-за стола и размяла онемевшее тело. Взглянув на небо, она увидела, что луна достигла нужного положения.
Кровь забурлила от ожидания, руки требовали ощутить тяжести меча. Как бы Нефри не старалась игнорировать ту, темную сторону своей души, она не могла.
В эту ночь она вновь выскользнула из Храма, туда, где толпа уже кричала ее имя.
Катакомбы гудели, как улей. Сегодня толпа была плотнее, чем когда-либо: крики, запах пота и терпкого пива висели в воздухе, а дым факелов ел глаза.Нефри протискивалась к ложам, где ждал её Распорядитель. Сердце билось так быстро, что казалось, его слышит вся арена.На ней были узкие кожаные штаны, белая туника под нагрудником и чёрная вуаль, скрывающая половину лица. Вуаль душила, но без неё нельзя – сегодня ей предстояло сойтись с победителем прошлого сезона.Со «Скарабеем».Толпа уже скандировала его имя, и земля под ногами дрожала от этого звука.
– Нефри! Наконец-то! – вскрикнул Распорядитель, подзывая ее ближе. – Мы уже заждались.
– Были дела, – сухо ответила девушка. Вуаль на лице слегка качнулась.
Она окинула взглядом ложу. Распорядителю на вид было лет сорок, худощавый, с узким лицом и лысой головой, на которой черной краской были изображены защитные амулеты. Рядом с ним сидели еще двое. Их Нефри видела впервые: дорогие одежды, золотые украшения и светлая кожа говорили о высоком статусе гостей. Двое мужчин перешептывались, а увидев девушку, впились в нее оценивающим взглядом. Они решали, сколько денег поставить на ее победу… или поражение.
– На «Скарабея» поставили: двести шемсу, восемьдесят денденов, а один из этих господ, – Распорядитель указал на крайнего мужчину за своей спиной. – Ставит двадцать пять скарабеев!
Нефри взглянула на чаши для ставок. Одна из них ломилась от медных монет шемсу, на другой – блестели серебряные дендены, а в третьей чаше блестели двадцать пять золотых монет с изображением скарабея. Внушительные ставки. Нефри хотелось присвистнуть.