Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 33)

– Ты купил за наличные? Каким чудом я ни о чем не знала?

– Технически квартира принадлежит мне. Только на бумаге. Мне, а не Инвестбуду. Я дам тебе нотариально заверенное обещание.

– В себестоимость включаешь?

– Дорис, эй, она действительно твоя. Если бы я на тебя ее сразу переписал, то заплатил бы налог. А у меня голяк с бабками, я же квартиру купил. Подождем пять лет. Что это для нас? Холера ясна, надо было сразу это оформить с Пирошеком.

Дорис отхлебнула вина.

– Я прошу прощения. Это меня ошеломило. Может, это покажется странным, но я бы хотела платить аренду, как раньше.

Сташек стиснул внутри себя два черных кулака.

– Все можно выразить двояко. Или я пробую тебя купить, удержать с собой. Или верю, что у нас получится.

– Хорошо, – ответила она. – Просто этого как-то слишком много. Тебе придется поискать себе новую секретаршу.

Дошло до него не сразу. Ну ладно, сказал он, пусть будет так. Попробовал обнять Дорис, но она увернулась от его рук. Он сел на диване. От стен и пола било электризующее тепло. Квартира грела Сташека и добавляла ему сил.

– Кредитный комитет решил ваш вопрос отрицательно. К сожалению, не получилось, – сказала Урсула Сова.

Наступила тишина, грустная, как избитый в подворотне. Адвокат Пирошек ворчал, что договаривались не так, Сташек желал знать, что же на самом деле случилось. Стены комнаты росли вверх и сближались друг с другом.

Адвокат Пирошек просил письменное обоснование и разговор с лицом, принимающим решение. Урсулу Сову, ее крестик, ее стол обволокла молочная метель. Урсула сказала, что они не одни.

– Вы видели тех, в коридоре? Пан Станислав, вы мне в самом деле нравитесь. Из уважения к вашему отцу скажу вам кое-что, по секрету. Кредитный комитет отказывает всем без исключения и независимо от процента готовности. Не знаю, кто этим занимается. Комитет действует независимо. Фамилий я не знаю. Дозвониться до них нет возможности.

Сташек увидел недостроенные дома Магдаленки, ждущие крыш так, как он ждал очередной транш кредита. У него потемнело в глазах, он попросил воды. Покорно дал проводить себя к выходу. Адвокат Пирошек обернулся:

– Пани Урсула, как вы можете с этим жить?

– Муж меня очень любит.

Подъем на восьмой этаж оказался трудным для Сташека. Но он не хотел себе в этом признаваться. Все так же перепрыгивал по три ступеньки, но отдыхал на каждом пролете, делая вид, что ждет Дорис. В конце концов спросил, отчего, холера, они не могут ездить на лифте, как все. Почему ты боишься, Дорис? Дорис рассмеялась и сказала, что делает это для него.

– Для меня боишься лифтов?

Они пошли дальше. Сташек сопел и задумывался, какие гадости на этот раз приготовила мать. Что придумала, чтобы ему досадить. Позвонил, но никто не открыл. Какое-то время стучал в дверь. Набрал номер сотового. Тишина. Начал говорить, что этого он и ожидал, что мать наверняка думает, что договорились на более раннее или более позднее время, пошла куда-нибудь или сидит и обижается. Дорис сказала, что это на нее непохоже.

– У тебя действительно нет ключей?

Может, и есть, хотел он сказать. Ударил плечом в дверь. Та не поддалась ни в первый раз, ни во второй. Сташек жалел, что разогнаться негде. Дорис посоветовала позвонить слесарю, а не разыгрывать героя, а Сташек влетел в прихожую. Квартира была пустой и тихой. Все лежало на своих местах. Плащ и туфли в том числе. Дорис помогла ему встать. На лестничную клетку вышел сосед с мобильником близ уха. Узнал Сташека. Спросил, зачем вламываться, разве нет ключей. Сказал:

– Ее увезли сегодня утром. У нее хватило сил вызвать неотложку. Достучалась до меня и попросила побыть у нее, пока за ней приедут. А вы, пан Стась, где тогда были?

Дорис прыгнула между ними, и сосед отступил, махая при этом телефоном, словно фонарем в темноте. Они закрыли выбитую дверь. Сташек метался по комнате, рыча что-то о сукиных детях. Спрашивал, как сосед мог что-то подобное сказать. Не каждый же маменькин сынок. Умолк. Свалился на диван. Трясся.

– Моя мама. Моя мама. Ей же и семидесяти нет.

Дорис задумывалась, в какую больницу ее могли отвезти, Сташек лишь сидел и повторял по кругу одно и то же. Сосед не хотел открывать. Дорис подала Сташеку стакан воды и начала звонить. Спокойно ожидала соединения. Равнодушным голосом объясняла, о ком речь. Наконец уселась возле Сташека и сказала, что все в порядке. Ее забрали на Банаха, можно ехать. Только вызовем такси.

– Позвони ты. – Сташек посмотрел в глубь коридора. – Господи Иисусе, вот я дверь расшиб. Плохо это, правда, Дорис?

У матери был тромб в венах, а Сташек не мог вынести ожидания. Ему сказали, чтобы пришел завтра, но он не послушался. Со светлой тенью Дорис за спиной кружил по кремовым коридорам, совал нос в дверь операционного отделения и беспрерывно ходил в туалет, где курили пациенты. Звонил Пирошеку, поднимал связи и заявлял, что если с матерью случится беда, то просто убьет врача.

– Достаточно дать пример, – сказал он. – Просто забить одного насмерть. Тогда остальные перестанут вредить, потому что будут бояться.

Не хотел ехать домой. Дорис сказала, что крутиться по коридорам до добра не доведет, и затащила его в столовую. Они проходили открытые палаты. Все выглядело не так плохо, как говорили по телевизору. Больные сидели на кроватях, читали книжки, стучали в телефоны и лэптопы. Младшие играли на переносных приставках, а старшие в скрэббл. Пахло яблоками и лекарствами. В урнах лежали обертки от бутербродов, на подоконниках газеты «Стражница» и «Воскресный гость».

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил Сташек.

По телевизору звучала песня Майли Сайрус, а на покрытых клеенкой столах расставляли тарелки с битками и картофелем, яйца вкрутую, хлеб с кусочком масла и хлопья. Двое больных скинулись и купили обед. Играли в шахматы. Окно выходило на невысокий дом, в котором мог размещаться морг. Сташек повторил свою просьбу. Хотел знать, отчего Дорис боится лифта.

– Отчим закрывал меня в шкафу и подпирал стулом. Он был такой сильный, что мог развернуть шкаф дверями к стене и иногда это делал. – Она безрадостно улыбнулась. – За каждый проступок. Если я не прибралась, не занялась сестрой, что-то разбила, не помыла посуду или съела больше, чем мне было позволено. И так много лет, пока я не научилась защищаться. Темное, душное место. Я слышала, как отчим ходит по кухне и сопит после каждой стопки водки. Иногда он выпивал столько, что забывал меня выпустить.

Он хотел погладить ее по лицу, но она со смехом уклонилась, схватила его за руку:

– Ты поверил в это? Боже правый… Ну, не сердись. Хочешь знать, как было на самом деле? Только не разозлись и не ревнуй.

– Я уже злюсь.

– Ну, тогда не расскажу.

– Дорис, я прошу тебя.

– Ну ладно. Так вот, это было еще у меня в Бельске. У меня был парень, и мы были влюблены, так круто, адски и свински. Ну, то есть я понимала, что из этого ничего не выйдет. Ну и что, все равно было супер. Летом мы ездили за город с палатками, на экскурсию в лес, но зимой была проблема. Этот мой парень жил в одиннадцатиэтажке, и у них там было два лифта, один на первом этаже, другой на втором, ну и этим вторым мало кто пользовался. И вот мы трахались в этом лифте. Так, по-быстрому. Ну, не смотри на меня такими глазами, псих ты такой. Мы делали так, что лифт останавливался между этажами, ну и вперед. Было в этом какое-то очарование. Совершенно неповторимое и страшно сумасшедшее. Я даже боялась. Присматривалась к соседям моего парня, а надо тебе сказать, что кличка у него была Козел, во всяком случае, смотрела я на эти лица и задумывалась, знают или нет. Мне было семнадцать лет. Ну и в тот раз мы сделали как обычно, остановились между десятым и одиннадцатым, я оперлась о стенку, остальное сам себе вообрази. Я просила Козла, чтоб не долбил так, а он свое. Долбил как бешеный, трах, трах, на целый дом, – она говорила так громко, что больные поворачивали головы. – И внезапно, слушай, посреди этого всего лифт полетел вниз, и это уже было не смешно. Полетел с нами внутри. Я думала, мы погибнем. Мы падали совсем недолго, но я успела все это представить, как разбиваемся в самом низу и как нас находят, разбившихся вдребезги и полностью, совершенно мертвых. Я в самом деле думала, что умру. Козел визжал. Мы остановились на этаж ниже, и мне расхотелось всего и сразу. И самое плохое, что я никак не могла перестать думать о маме и папе, представляла себе, как меня найдут исковерканную и мертвую, и в придачу с Козлом во мне. Моя мама как-нибудь пережила бы, но папу это бы точно убило.

С кухни доносился запах компота. Паренек в тренировочных штанах и пижамной куртке бросал монетки в автомат с напитками. Лицо Сташека было непроницаемым. Серьезным голосом объявил, что им уже пора, и попросил Дорис, чтобы завтра, с самого утра, заказала для его мамы букет цветов. У цветочных магазинов есть доставка по адресу, сказал он и начал давиться. Он не открыл рта, и смех протек у него через щеки, брызнул из уголков губ и стек веселой слезой. Его пригнуло к земле. Бил рукой об столик. Прошептал:

– Закажешь эти цветы, ладно?

В тот вечер они занимались любовью в кабинете. Дорис лежала на столе, а над ней – с небольшой, впрочем, амплитудой – колыхался могучий торс Сташека. Когда все закончилось, они свалились на кресла и сплели ладони. Сташек пил воду из кулера, а Дорис заявила ему, что уже придумала, чем хотела бы заняться в жизни.