Лукаш Орбитовский – Счастливая земля (страница 34)
– Хочу открыть пункт ксерокопирования, – сказала она. Сташек спросил, шутка ли это. Она сказала, что нет, и добавила, что, по ее мнению, этот бизнес – именно то, что ей подходит. Пользуется спросом, не слишком мал и не слишком велик.
– Ну, честно говоря, я не представляю себе более мелкого бизнеса, чем пункт ксерокопирования, – сказал он и попробовал обернуть дело в шутку. – Он хорош для студентов, которые там работают, да и вдобавок скоро он потеряет смысл, потому что все фотографируют книги, а не копируют их.
Дорис надела рубашку и сказала, что у нее все продумано. Она подкопила чуть-чуть денег и нашла место на Маршалковской, у Политехники. Там был киоск, а сейчас ничего нет. Сташек смотрел то на нее, то на свою руку.
– Вот именно этого мне бы и хотелось.
– Ксеро?
– Да. Тебя это напрягает?
– Да бога ради, ксерокопируй. Помогу, займу, все что нужно, вообще не проблема. Только я тебе слегка удивляюсь. Знаешь, вот если кого-то спросить, о чем мечтает, то он ответит «миллион долларов». Или что хочет стать режиссером, или повидать мир, или хотя бы дорасти до партнера в PWC и хапнуть апартаменты на Манхэттене. И никто тебе не ответит: «Я бы хотел иметь пункт ксерокопирования на Маршалковской». Люди, которые хотят иметь такой бизнес, просто его открывают.
– Вот видишь, а есть и такие, кто копит на ксеро.
– Ну, не знаю. Не знаю, хочу ли я этого. Звучит попросту безумно.
– Это мое ксеро. Что-то, что я сделаю сама.
– Я думал, такие решения принимаются совместно.
– Я в твои дела не вмешиваюсь.
– Господи, да я просто боюсь за тебя. Ты не представляешь, сколько работы надо вложить, сколько денег. Как ты добьешься того, чтобы люди вообще об этом ксеро узнали? Сколько я тебя знаю, ты делаешь только кофе. Ну, что опять? Обожди, тихо. Что, блин, отличает приготовление кофе у меня на фирме от ведения пункта ксеро? Вот скажи мне только это, это все, что я хочу знать.
– Ксеро будет мое.
Она собралась уходить. Голый Сташек рванулся вслед и обнял у самых дверей. Сказал, что она же не выйдет так на улицу, в одной рубашке, и если он даже ляпнул что-то обидное, то не со зла. Сболтнул глупость. Без Дорис не было бы ни фирмы, ни, скорей всего, и его самого, Сташека.
– Делай свое ксеро, девочка, делай что угодно, что хочешь, – шептал он.
Инвестиция в Магдаленку сохраняла свою силу. Теплые токи стекали с незаконченных стен в вены Сташека. Сташек разложил пленку на бетонной заливке и лег лицом вверх. Впитывал тепло и молился безымянной силе, живущей внизу: дай мне мощь, не позволь мне ослабнуть. Тепло слегка его успокоило, а потом он поднял голову и увидел кого-то, идущего в его направлении. Узнал лицо, вспомнил. Кратош. Что он тут делает?
Мокрые волосы спадали на худую шею мужчины. Он сжимал ладони на портфеле.
– Холодно. Не помрите мне тут.
Сташек поднимался с пленки. Был зол, что такой человек, как Кратош, оказался вблизи его тайны.
– Я справлюсь. Что вы тут делаете?
– Я пришел посмотреть на свое новое жилье. А что вы справитесь, то я не был бы таким уверенным.
– Я вам скажу кое-что. Люди для того придумали офисы, чтобы мы там разговаривали.
– О чем тут говорить? Я жду ключей. Согласно договору.
– У нас задержка. Тоже согласно договору. Почитайте внимательней. Телевизор не смотрите, что ли, не знаете, что происходит? Гляньте лучше на ту сторону дороги. Там тоже строят. Начали одновременно с нами. Сколько сделали? Вы думаете, у меня есть влияние на банки в Штатах?
– О! Неужели нету? А почему?
– Мне чертовски неприятно, что дела пошли таким образом. Иисусе, вы же не один, кто ждет!
– А почему другие тоже ждут?
В глазах снова начало темнеть. Подул ветер.
– Отработаем все до конца зимы. Сто процентов, отработаем. Люди ждут по три года, вы понимаете? По три года, а вы приходите сюда и меня терроризируете! Вам это настроение улучшает?
Кратош не ответил. Подал Сташеку руку, а потом пошлепал через стройплощадку и дальше, вдоль дороги. Шел и рос с каждым шагом. Вскоре его мокрая голова торчала над голыми ветвями деревьев. Сташек уселся в луже.
Помещение, снятое Дорис, было очень маленьким, и Сташек удивлялся, что туда поместился ксерокс, который он помог занести. Стены раскрасили в веселый желтый цвет. Девушка велела смонтировать прилавок, на котором расставила мелочи, которые, по ее мнению, кто-то мог купить – ручки, чистые диски, флешки в форме визитки, блокноты.
Она купила компьютер, принтер и переплетный аппарат. Не сумела смонтировать вывеску, но уже напечатала листовок и разослала ребят, чтобы их раздавали. Потом нашла листовки в урнах. Сменила ребят на других, но кончилось тем же.
Сташек заглядывал к ней почти ежедневно и вставал сбоку, так, чтобы каждый, проходящий по Маршалковской, видел Дорис, готовую к копированию. Иногда приносил цветы. Спрашивал, как бизнес. Дорис отвечала, что не слишком хорошо, но волноваться не о чем, потому что каждый бизнес первые несколько месяцев убыточен. Он в итоге предложил приносить что-то для копирования, подпишут с фирмой договор, и все будет очень хорошо. Улыбка Дорис была натянутой. Больше об этом не разговаривали. Девушка ждала, пока ксеро раскрутится, а Сташек ждал его краха. Говорил, что если так случится, то это еще не конец света.
Дорис в таких случаях отвечала, что ксеро нужно ей, даже если временно не приносит дохода. Оно нужно им обоим, потому что теперь они встречаются чаще и так, как нужно встречаться. Чаще куда-то ходят, чаще разговаривают, трахаются круче, и она, по крайней мере, чувствует, что все так, как должно быть.
– Но что ты будешь делать, когда оно все же рухнет? – спрашивал Сташек.
В понедельник Дорис заказала цветы, на следующий день еще раз. Сташек долго рассматривал букет, прежде чем заплатил. После обеда позвонил матери на сотовый. Мать все время повторяла, что она очень слаба и надо заканчивать разговор. Потом рассказала про условия в больнице, о том, что никто не ворует, хотя ее об этом предупреждали, в очередной раз вспомнила, как у нее случился приступ и что ей казалось, что ждет «Скорую» целую вечность.
Сташек положил телефон на столе и уставился на него. Через громкую связь сказал, что завтра, в крайнем случае послезавтра уже наверняка доедет до больницы, а пока готовит сюрприз. Матери понравились цветы, которые она получила. Другие больные ей завидовали, а она завидовала другим.
Варшава по-прежнему росла и наливалась красками. На Старом Мясте и МДМ открывались новые закусочные, где молодежь сидела с пивом и стопкой точно так же, как их отцы. Проходческие щиты пробивали все новые тоннели метро, выталкивая на поверхность воду и людей. Толпа пересаживалась под землей, прижатая к зеленым ограждениям. Дома прикрывались экранами. Реклама на биллбордах стала повеселее. Рестораны тасовались, как колода карт, – итальянский на месте монгольского, суши на месте «итальянца». В перекрестки крупных улиц вгрызались винные магазины. Инвестиция в Магдаленке обросла арматурой и бетоном. Сташек ложился там каждую ночь между голыми стенами, на голом бетоне, переполненный силой. Казался сам себе гигантом и верил, что ничего плохого с ним случиться не может. Над ним поднимались очередные пустые этажи.
Каждый день он получал множество звонков. Ложился спать и просыпался, разговаривая по телефону. Когда выбрался в больницу, не мог оторвать трубки от уха. Опустил ее только тогда, когда врач сказал, что матери нет уже две недели. Сташек спросил, умерла ли она. Ни в коем случае; выздоровела, ну и пошла домой. Вечером Сташек положил голову на колени Дорис. Его собственные ноги показались ему худыми и ненужными. Хотел бы их себе отрубить. Сказал, что много чего ожидал, но вот именно этого нет.
– Если звоню, не берет трубку. Если приезжаю, не открывает. Замок, который мы поставили, закрыт. А я мог бы оставить себе ключи. Выхожу и смотрю, что мама сидит на лавке с книжкой. Ну и говорю, привет, мам, а чего не позвонила? А она ничего. Завожу разговор, спрашиваю, в конце концов извиняюсь и оправдываюсь. А она сидит неподвижно. И так с полчаса. Так я и ушел. Ну, что мне, надо было ее по носу стукнуть? Я спорить могу, она мне вслед смотрела. Но знаешь что? Может быть, это и хорошо. Может быть, так и надо было сделать. Шаг в правильном направлении. Не сейчас, может быть, через месяц, через год. Но в конце концов я освобожусь.
Зимой в спортзале тренируются самые упорные бойцы, ветераны. Остальные теряют массу, ожидая весны. Адвокат Пирошек подстраховывал Сташека и рассказывал, что банкротство, хоть и страшно звучит, может спасти их всех.
– Самое главное, что у нас нет выхода. К счастью, банкротство не означает краха. У нас появляется время. Выплатим долги, спасем, что удастся. Как знать, может быть, даже часть Магдаленки.
Сташек закостенел, стал жилистым. Под рубашкой у него висела лишняя кожа. Он вынул из кармана звонящий «Блэкберри» и отложил под окно. Пирошек шел за ним через зал.
– Было бы легче без этих проклятых векселей. Но что сделано, то сделано. Сделаем так: формируем план выхода из задолженности и сразу же обращаемся в суд. Это уже моя вотчина. Ты тем временем решаешь с кредитом, ну не знаю, отымей кого-нибудь, продай что-нибудь, лучше всего и то и другое, а потом изнасилуй Цисту, и пусть они возвращаются на стройку. Мы переходим в банкротство и блокируем коллекторов.