Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 28)

Перспектива совместного проживания распалила великие надежды.

Мать понимала, что у отца имеется собственная каюта на судне, и там он проведет большую часть ночи. Виллу же он предназначил для нее. Но она рассчитывала на более долгие совместные утренние часы по субботам и воскресеньям, на ленивые вечера, чтение книг и слушание музыки с патефонных пластинок. И пускай проходят дни, месяцы, годы. Они нашли место на земле. Начали выстраивать жизнь.

Мыслями она забегала в будущее. Видела сморщенное море за окном и голого старика в постели. Когда человек планирует, Бог открывает шампанское.

В тот первый день совместной жизни она решила приготовить ужин. С этим была куча проблем. Платон привез ей мясо на зразы, хорошее, только жесткое. Его нужно было готовить три вечности, и мама боялась, что не успеет. Ведь папочка уже настропаливался к своей любимой девочке.

И тут до нее дошло, сколько еще вещей не хватает. У них не было винных бокалов. Голая лампочка резала глаза больничным светом. Тем не менее, мама приготовила те зразы и салат, прилепила свечки к воску на блюдцах, и настроение сделалось, словно в какой-нибудь Вероне. Все было просто замечательно, только старик так и не пришел.

Ей не хватало чего-то, что отвлекло бы внимание от забот и подавило беспокойство: книг, газет, бесед с родителями. Все это осталось на Пагеде.

Мать глядела на стынущую еду и ежеминутно выходила во двор перед виллой, считая, будто бы, благодаря таким действиям, папочка наконец-то вернется. Она думала о валящихся на голову камнях, о взрывах самолетов, и слезы стекали в ее декольте.

Старик опоздал на три часа. У него блестели глаза. Сообщил, что дружки затянули его в пивную. На такие слова мать подсунула ему холодные зразы под нос и напомнила, что если кто-то любит, то не идет к пьянчугам.

- Да ясное дело, что я тебя люблю, - выпалил папочка, способный еще шутить, но уж никак не каяться. – Если бы я тебя не любил, то вообще бы не пришел.

- Перед ним я была совершенно беззащитной, - вздыхает мама.

У отца, вроде как, была мохнатая грудь, пулевой шрам под пупком, крепкие плечи все в шрамах и множество родинок на спине. Именно эту спину, расширявшуюся наподобие щита, моя чувствительная родительница полюбила более всего, а я сейчас понимаю все лучше, что без некоторых сведений мог бы и обойтись.

Иду в ванную, беру маленькое зеркало Клары, становлюсь спиной к зеркалу и считаю свои родинки. Потом возвращаюсь к компьютеру.

Родители лежали под одеялом, мать надела фуражку старика, и они пальцами ели холодное мясо. Так вкуснее всего. Вокруг них горели свечки, валялись рюмки.

- Давай бежать отсюда, - сказал отец.

Это предложение упало неожиданно, словно американец. Пьяный отец глядел матери в глаза и гладил ее по бедру. Та поначалу не понимала, что тот конкретно имеет в виду, ведь когда-то она ему уже отказала. В Советском Союзе она жить не станет.

- Убежим на Запад. В Германию. Или в Швецию. Даже в Перу. Туда, где нас не достанут.

У каждого бы закружилось в голове, так что и у мамы тоже. Прошло какое-то время, прежде чем до нее дошло, что по-настоящему старик надумал. Что за бредовая идея? Ей что, все бросить?

А старик сказал, что в противном случае погибнет. С ним произойдет то же самое что и с Кириллом. И его выловят из моря. Вытащат из сожженной "варшавы". Мать подыскивала подходящие слова, в конце концов заметила, что папочка преувеличивает, ведь Платон тоже видел американца, а цветет, пахнет и постоянно смеется.

- Платон закладывает, - предупредил отец. – И на тебя тоже доносит.

Мир задрожал; все то, что они себе наколдовали, показалось хрупким. Я могу только догадываться, что все это, собственно, значит. Сижу себе в безопасности и пишу, у меня есть еда, сигареты и ночь. Ничто мне не грозит, я ничего не боюсь. А они лежали в отчищенной вилле. В саду рос молоденький каштан. Над матерью насмехалась отчищенная до глянца кухня, этот бар и письменный стол, который она стащила для отца с чердака. И спросила, а зачем же все это. Он дал ей дом только лишь для того, чтобы в первую же ночь отобрать – зачем?

Старик объяснил, что виллу он стал оформлять задолго перед американцем, отсюда и все замешательство. Он ни о чем не беспокоился, пока не убили Кирилла.

Матери хотелось знать, как он, собственно, представляет такое бегство, и что случится потом. Ведь там, ему не дадут корабля, чтобы он им командовал.

- Мне нужна только ты, - ответил на это он. – Все остальное оставляю без сожалений. Пока есть ты, я могу и навоз кидать.

Что же, он любил мать больше жизни и сделал бы ради нее все, разве что если вдруг с неба свалится военнослужащий враждебных сил или дружки позовут на выпивку.

Так они и лежали среди свечей, отец доверчиво глядел, а мать размышляла, во что же лезет в этот раз. Ведь он говорил о том, чтобы бросить учебу, родителей, оставить за собой всю жизнь.

Дед с бабушкой едва с ней разговаривали, но ей не хотелось ранить их еще сильнее. Она даже вспоминает, что те заслужили более порядочную дочь. Даже плохая дочка лучше утраченной. А помимо того, жизнь у нее была хорошая. И кто знает, что ждет ее там, за морем?

Отец терпеливо слушал, подчеркивая, что отнесется с уважением к любому решению.

В конце концов, она попросила дать ей время. Через два месяца, в июне, ей предстояло сдавать экзамены. Так тяжело она училась целых четыре года, из-за нее бабуля сидела с газовой трубой. Жалко ведь таких усилий. Она станет дантисткой и вот тогда подумает.

- Я знала, что Шолль меня никак не пропустит, - объясняет мать. – Я страшно боялась и дурацки рассчитывала на то, что дело притихнет, что Едунов забудет, сама уже не знаю. Сынок, ведь тогда мне исполнился всего двадцать один год.

Ночью она не могла заснуть. Рядом храпел мой до безумия храбрый отец. Она глядела на перевернутый стол, сбитую одежду и на догоревшие свечи. Все показалось ей ничего не стоящим. Она убралась, налила себе вина и вышла на террасу. Ночь была прохладная.

Тени под виллой сливались, промелькнул человек в плаще, возможно, что и автомобиль, четко она не вдела, потому что слезы, потому что голова гудела…

Перепуганная, она присела на краешке кровати и так ожидала рассвет.

- Я поняла, что решение уже принято, что мне нечего и говорить, - горбится она на кресле. – Что если я останусь в Гдыне, Коля сбежит сам.

О жемчуге

Мать считает, что когда-то люди были более счастливыми, чем теперь, и вспоминает весну.

Вот это мне нравится. Она умиляется немного как Олаф, которого радует любая птичка и лодочка. Мать наклоняется вперед, сплетает ладони и с лаской рассказывает о людях, которые давным-давно в могиле, и о потопленных кораблях.

- Весна в Гдыне – это самое распрекрасное время, и даже ее жители бывают милыми друг к другу, - слышу я.

С этим полнейшее согласие. Нет ничего прекраснее, чем мой город. Хотя мать, когда это говорит, производит впечатление, словно бы объездила весь мир: от Згожельца до Пернамбуко[47].

Под конец апреля в Гдыне появились странные звери: искусственный конь с бричкой, деревянные аисты величиной с корову и чудище из залитой воском бумажной массы, нечто вроде черта, скрещенного с медведем. Дети влезали на это чудище и умоляли родителей сделать фото.

У владельца этого "зоопарка" имелся фотоаппарат на треноге и грязные пальцы, созданные для умножения мелочи.

Раз уж мы упомянули о детях: по городу они гоняли целыми ватагами, чаще всего возле лавочек со сластями и кривых каруселей; все стада в беретах, в слишком коротких штанах на помочах и в застиранных рубашонках. Калоши застревали и терялись в грязи. Давным-давно сгоревшие автомашины и разграбленные виллы служили им бункерами, палки изображали винтовки.

- Повсюду звучало это их "та-та-та".

Мать показывает, как стрелять из палки, и печально прибавляет, что иногда прогнивший потолок заваливался под ребенком. Так случилось, к примеру, на вилле "Помоги, Боже", где, к тому же было полно невзорвавшихся боеприпасов.

Больше всего дети любили луна-парк возле моря. Они мчались к воздушным шарикам, соломенным лисам, к деревянным вагончикам, влезали в тяжелые гондолы чертова колеса, так что какому-то мужику под хмельком приходилось выгонять их оттуда. Кашляли винтовки-воздушки, орали чайки и пели глиняные петушки.

Мать все вспоминает с умилением, даже первомайские демонстрации.

Сам я помню такие с детства, когда никто уже в никакой коммунизм не верил. Печально свисали красные флаги, а скучающие харцеры декламировали стихи про революцию.

Мать выбралась в Гданьск, на Ягеллонские Валы, потому что ей хотелось увидеть старика на трибуне. Если бы только смогла, она бы встала там вместе с ним.

День был солнечный. Проехала колонна тракторов и странный автомобиль, весь обложенный сосновыми ветками. Из них торчала скалящаяся обезьянья голова в звездно-полосатом цилиндре. Ко лбу была прицеплена лента с надписью: ГОЛОС АМЕРИКИ – ВРАГ РАБОТАЮЩЕГОЧЕЛОВЕКА.

По улице промаршировали учащиеся в белых рубашках и с красными галстуками, за ними медсестры и моряки, цветастые крестьяне, работники верфи и гости из Лиги Друзей Солдата, а еще ормовцы, ученики спортивной школы и учащиеся профтехучилища по обработке кожи в Гдыне и другая босота. Старик благословлял всех их, словно святой отец.