Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 27)
- День, сынок, был такой красивый, наверное, первый по-настоящему весенний. Между домами сушилось белье, под крышами бесились синицы. Все в микрорайоне замерли: музыканты, рожи в окнах, возвращающиеся из гладильни бабы, докеры и выпивохи. Они чмокали губами, свистели. А я шла к машине с этим чемоданом.
Соседи советовали матери уматывать прямиком в Москву. Такой стыдобы на Пагеде еще не было.
Родители приседали возле своих детей и показывали им, как выглядит курва, пускай запоминают, это знание им еще пригодится.
- Мне хотелось наорать на них на всех. И посоветовать, чтобы закидали меня камнями, раз уж я так им не нравлюсь, но ведь для этого нужна смелость…
Платон взял у нее чемодан, посмотрел на соседей и очень вежливо так спросил:
- Морду кому-нибудь набить?
- Давай просто уедем отсюда, - попросила мама.
Ошеломленная, с грязью на лице, мама села в машину. Они тронулись. Камень грохнул по крыше, ком грязи плюхнул в задний бампер. Именно эти звуки сопровождали их, когда они выезжали с Пагеда.
Мать вспоминает давние концерты и, похоже, считает, что музыку мы теперь не переживаем, как когда-то. Сама она находилась при началах Вселенной и, насколько я ее знаю, готова поклясться, что видела, как Бог лепит Солнце из искр.
Музыка, по ее мнению, способствует исчезновению, и вот это, и ничто иное, является в искусстве главным.
Они ходили на концерты, посвященные польско-советской дружбе; прослушали камерное выступление какого-то слепого пианиста из Венгрии. Потом старик распинался о гармониях и тональностях, сам он, музыкальный, как большинство русских, видел в музыке некие пейзажи, а мама вспоминала собственное исчезновение в звуках. По ее мнению, жизнь походит на танец – так быстро оно проходит.
При случае, я снова заловил ее на лжи.
Ее рассказ колышет и втягивает, а я же хочу знать про отца и о том, что она сама вытворяла, когда была молодой; я слушаю, бреду за ее словами, начинаю верить в старика, в американца и Платона, тону во всей этой байде, пока вдруг что-то не начинает колоть, давить и я возвращаюсь к действительности.
Мать утверждает, что была на первом рок-концерте в Польше, это когда группа Rythm & Blues выступил в кафе "Рыжий Кот".
Проверяю в Сети: да, нечто подобное случилось. Барак от этой пивнушки пугает в Гданьске до сих пор.
Попали они туда случайно. В газете было написано, что на концерте будет представлена музыка угнетенных крестьян и рабочих из Америки, только более современная. Скрипку заменила электрическая гитара, во всяком случае, вечер никак не ассоциировался с капиталистической эксплуатацией. Мать хотела пойти, старик после некоторого сопротивления сдался. Он плавал по свету, про рок-н-ролл кое-чего слышал, но пришел к выводу, что это только вопли.
Они поехали в Гданьск. Перед входом заведение ожидало немного бунтующей молодежи, и старик в своем черном костюме выделялся и даже пробуждал панику. Билеты тут же нашлись.
В средине гремел джаз. Невозможно было протолкаться к джук-боксу[45] или хотя бы к бару. Старик принял на себя это задание и с громадным трудом добился победы. Народ занял абсолютно все места, кто-то свисал с антресолей, так что мои родители уселись на полу с пепельницей, бутылкой вина и бокалами.
Группа настраивалась на сцене. У нее имелся саксофон, контрабас, две гитары, в том числе и электрическая[46]. Старик сразу же схватил бутылку и допытывался, когда же они заиграют.
- Ну, дорогой мой сынок, они и заиграли, и было это как самый настоящий удар молнии, - мама тронута воспоминаниями и макает губы в коньяке. – Я вообще понятия не имела, что так можно играть; все это слушалось ухом и животом, все тело рвалось танцевать, оно тянулось к этой музыке, веселой будто дождь и более могучей, чем шторм. Да, я танцевала так, что у меня в коленках выросли крылья, и я желала, по-настоящему хотела вынести эти звуки на улицу, чтобы все их услышали.
Девахи пищали, булькал контрабас, у ударника был сломанный нос, палочки он держал, словно колбасу, повсюду было много дыма, а мать размахивала пиджаком отца над головой, старик же постоянно терял ритм.
После концерта, совершенно пропотевшие, они отправились на осетра, и вот в это одно – в рыбу – я все-таки верю. Отец заглотал свою порцию в пару кусков и милостиво заявил, что концерт был даже сносный, вот только слишком хаотичным. Опять же, под такое молотилово трудно танцевать. Рок-н-ролл пройдет быстрее, чем буги-вуги, это он так заявил. Мать над ним смеялась.
Хотелось бы увидеть ее, молоденькую, в такую минуту. А еще сильнее – танцующую с тем пиджаком. И его, старика, тоже.
Жаль, что все это неправда, что ничего такого не случилось.
С Кларой разговариваю обо всей этой лжи уже вечером, значительно позже визита у матери. Мы закрыли "Фернандо" и возвращаемся на Витомино, жена сидит на пассажирском сидении, положив ноги на распределительную панель.
На кухне я работаю практически до конца, заказы мы принимаем за полчаса до закрытия, как правило, их делает подвыпивший, запоздавший клиент или умеренно влюбленная парочка, которой надо накушаться. Я реализую талончик заказа, сбрасываю вилки, кастрюли, орудия труда в мойку, чищу столешницы, разделочные доски, ящики и пол. Меня мог бы выручить и Куба, только он не сделает этого так хорошо, как я; мне не хочется делать ему неприятностей, и все же делаю это сам.
По-моему, об этом я уже писал; Клара управляет нашим рестораном, она следит за финансовыми расчетами, после обеда заказывает полуфабрикаты на следующий день, два раза в неделю – мясо, потому домой возвращается рано, но иногда остается. Ожидает за столиком, стучит в клавиши телефона, а я копаюсь. В это время Олаф, наверняка, играет без всякой меры, влезает на стул, снимает "нутеллу" с верхней полки и лопает ее пальцами, не отрывая глаз от стримеров. Тольлко на это несколько наплевать, потому что нас ожидает мгновение для себя.
Таких мгновений мало. В уик-энды я с самого утра в ресторане, по понедельникам и вторникам мы открываемся в два дня, но к восьми отправляем Олафа в школу, вечерами Клара садится за бумаги, ну и еще у нее имеется своя йога, от которой она не откажется, что бы там не случилось. Сам я тогда ловил минуты расслабухи, но сейчас пишу.
Клара просит, чтобы сегодня я позабыл о писанине, мы торгуемся, отираясь друг о друга, словно две притертые детали старой машины. Я обещаю, что в двенадцать буду в кровати, проверяю, уже начало второго ночи, так что вышло как обычно.
Я люблю те минуты, когда у Олафа каникулы или когда он простужен, так что утром в понедельник мы с Кларой валяемся в постели даже до девяти. Просыпаемся рядом с друг другом, занимаемся сексом, который, возможно, и не дикий, но уж наверняка радостный, просто болтаем, после чего я готовлю завтрак – только для нее, сам я по утрам не ем. Творожок, укропчик, кусочек лосося, булочки и кофе въезжают в спальню на деревянном подносе; Клара рубает, теряя расслабленность, делается сытой и нервной, напрягается перед приходящим днем.
На неделе даже мгновений у нас для себя немного, и все они какие-то дерганные: под душем, в лифте, на закупках, в автомобиле на короткой трассе между центром Гдыни и Витомином.
Когда-то было не так, но мы сделали ребенка, открыли ресторан, и жизнь нас догнала. Когда-нибудь я открою еще один ресторан, очередного ребенка делать мы уже не станем.
Так оно и будет, обещаю я жене: раскрутим "Фернандо" и откроем что-нибудь еще, быть может, настоящую итальянскую пивнушку в каком-нибудь микрорайоне в Труймясте, где сейчас подают только громадные студенческие пиццы на толстом тесте и карбонару, залитую ведром растопленного сыра. Мы же дадим людям настоящую еду, примем на работу женщину-менеджера, я приучу кого-нибудь к кухне, и тогда мы найдем побольше времени для себя. Возвратятся свиданки, спокойные вечера дома. Быть может, мы даже выберемся в настоящий отпуск.
Клара глотает все эти обещания, не переспрашивая, без радости и веры, просто кивает головой и соглашается. Надо же во что-нибудь верить, так что выберем курс на свет.
Пока же по дороге домой мы разговариваем о матери и тех глупостях, о которых та рассказывает. Я выражаю вслух свою озабоченность: боюсь, что с ней случится что-нибудь нехорошее, потому что у нее откажет второе бедро, или все свои средства она всадит в финансовую пирамиду.
- Соревнования уже закончились, - замечает Клара, все так же с ногами на распредпанели, уставив взгляд в красные огни, размазанные дождем по лобовому стеклу. – Ты гоняешь к ней каждую минуту, восхищаешься ею, обнимаешь Олафа, позволяешь ей глупить, слушаешь, записываешь. Хелена любит быть в центре внимания, и такая она из-за нас. Это мы позволили ей быть такой.
Я слушаю об этой звериной любви отца и думаю себе, что он был бы, скорее, вараном или ленивым котярой, никак не волком. Любил он безумно, но в определенных границах.
Мать, похоже, этого не видит.
Начну я, возможно, с того, что когда она приехала с чемоданом с Пагеда на Каменную Гору, отца там не было. У него были свои обязанности, что мать еще могла понять, потому что я и сам прекрасно знаю, какой труд важен. Платон помог матери распаковаться и тоже ушел.