Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 25)
И тут же вернулся. Мама тогда мало разговаривала с родителями, но тут спросила, почему он передумал.
- Я вернулся, - ответил дедушка, - потому что, а вдруг бы я узнал чего-нибудь плохого, и что тогда?
После Сочельника мать с родителями не помирилась. Совместное сидение за столом сделалось совсем хмурым; они перестали играть в ремик. Дед все сводил к претензиям, бабушка – в отчаянную тоску, что превратилось просто в кошмар.
Мама же, как обычно, шаталась с отцом по гостиницам.
- Я завидовала его ленинградскому дому. Завидовала домашним обедам. Домашней постели. Я представляла, как он приходит, снимает сапоги в прихожей, обнимает сынка и целует ледяную жену. Было больно, но я не могла перестать о нем думать. И что с того, что он любил меня, а не ее?
По мнению матери, любовь до гроба – это глупости, разве что если кого-то быстро похоронят.
Она говорит, что люди, которые женятся молодыми, как мой отец, не знают, что делают. Папе было двадцать лет, и он обещал любить всю жизнь. Так ведь он же понятия не имел, что означает хотя бы десятилетие вместе, поэтому супружество до тридцати лет это ужасная ошибка, говорит она.
С Кларой мы познакомились, когда мне было двадцать три года, свадьбу сыграли, когда она вернулась из Штатов. Довольно скоро я буду жить с ней дольше, чем жил без нее.
- О, ты – это нечто другое, - слышу я.
Но вернемся к делу. Старик после ухода из госпиталя, вроде как, вел себя странно. Меньше разговаривал, часто опаздывал. Мать думала, что все это по причине случившегося или из-за смерти Кирилла.
Стояли первые дни апреля, мать по-старому спустилась в "варшаву", где, помимо Платона, ее ожидал папочка с бычком и хитрой усмешкой. Как правило, они встречались уже в кафе "Кашубское", "Морской Глаз" или в том самом "Интер-Клубе". У отца была такая мина, словно бы он выиграл золотые часы.
Он посадил маму на заднем сидении, завязал ей глаза черной тканью.
Она пробовала угадать, куда они едут, но быстро потеряла ориентацию.
На месте пахло солью и морем. Старик выволок маму из "варшавы", посчитал до пяти и снял повязку.
Они находились на Каменной Горе, перед "Домом под негром". У матери даже голова закружилась. Ведь целую жизнь она провела за одеялом, теснясь с родителями в одной комнате.
- Иногда кто-то дает тебе так много, что ты и не знаешь, что сказать, - признает она. - Чувствуешь тогда себя робким, виноватым, ну и плачешь.
Вилла стояла пустой с тех времен, когда на первом этаже мучили людей. Старик, осознавая это печальное прошлое, приготовил для матери второй этаж, с грязной кухней, светлой ванной и комнатой, откуда можно было выйти на террасу.
- Мы сидим как раз тут, - радуется мама.
На лестнице пахло пылью и животными. Кто-то недавно разводил здесь не то нутрий, не то енотов.
В спальне ожидал туалетный столик с хрустальным зеркалом и трехдверный шкаф, а внутри него больше вешалок, чем у мамы было платьев. А старик уже тащил ее дальше, в санузел, где над ванной блестели золоченые краны; через большую комнату, мимо пустых книжных полок, кресел с блохами и дырявого шезлонга на террасу, откуда открывался известный мне вид на волноломы.
На полу валялись бра, чемоданы, комоды и неработающий утюг.
А старик уже открыл шампанское.
Мать утверждает, что в его радости скрывалась некая неуступчивость, упорство воина. Он был способен загонять остальных к счастью бичом.
Мама тут же расплакалась. Старик тут же спросил, что он сделал не так. Он явно считал, что это все имеет связь именно с ним – уж если мать хнычет, значит сам он наверняка чего-то нахомутал, а если радуется, тоже по его причине. Вообще-то Клара тоже могла бы чего-нибудь сказать по этой теме.
Мама же плакала, потому что думала про бабушку, работающую в три смены, а еще о босых детях, которые гоняли по развалинам между бельем, развешанным на тылах улиц Авраама и Швентояньской, где люди кучковались в руинах без света и воды. Она думала о молочнике, толкающем свою тележку в четыре утра, о беззубом Зорро и других бедных людях, из-за печалей которых Гдыня почернела. А тут такая вилла!
- Молодая я тогда была, потому и впечатлительная, - смеется она сейчас.
Отец поднял ее на руки, целовал веки, вытирая слезы шершавым пальцем, и спрашивал, что еще он может для нее сделать. Мама поглядела на увядшие цветы, на линолеум и углы стен, почерневшие от дыма, на грязную кухню и заставленную ломаными вещами террасу. И спросила:
- Ты дашь мне на недельку Платона?
В Гдыне теперь все шло хорошо. Вацек встречался с новой девушкой. Мать заставляла Платона пахать.
Вацек, похоже, был из тех людей, которым идет на пользу, когда их бросают. Он начал ходить выпрямившись, а на других глядел, словно бы хотел, чтобы те ему чистили обувь. На занятиях он красноречиво разглагольствовал, заявлял, что купит себе "сиренку" и кланялся только наиболее солидным преподавателям.
Себе он выискал деваху со второго кура, вроде как неприкаянную и внешне ничего, обрабатывал ее, выстругивая из блестяшки звезду. Та же, впрочем, пялилась на него, словно коза на ангельский отряд.
Вечера они просиживали в "Морской", где совали друг другу безе в рот. Она же ему даже руку под подбородок подставляла, чтобы мужику галстук не попачкать.
Осчастливленная мать рассчитывала на то, что Вацек о ней забыл, а с ним забыл и Шолль, в связи с чем как-то пропустит ее на экзамене.
- Скорее уж дьявол бы меня простил, - слышу я.
Мать вспоминает, пахала словно параноик, буквально заучивала учебники на память, абзац за абзацем, за тем своим одеялом, совершенно ухайдаканная после занятий и практики. Пока не настало время работ на Каменной Горе.
По мнению матери Платон был неуничтожимым. Такие ослы завоюют весь мир.
Начали они с того, что стали выбрасывать мебель, что занимала террасу, и дырявый шезлонг. Платон в этот шезлонг просто влюбился и спрашивал, можно ли его забрать. Матери хотелось знать, на кой ляд тот ему, раз он проживает в каюте. Платон заверил ее, что когда-нибудь получит двухкомнатную квартиру в Москве. И они поедут туда вместе: он сам и шезлонг.
- И стану лежать на нем, словно император, - сказал он и перепугался своих слов, ведь в его замечательной стране императора расстреляли.
А кроме того, он много фантазировал о жене, которую для себя найдет. Похоже, что он любил животных, потому что говорил, что такая жонка должна быть трудолюбивой, как вол, тихой, как летучая мышь, и охотной, словно мартовская кошка. Так он говорил, потом замолкал, смущенный какой-то тайной. Интересно, а что сегодня бы услышал на такие свои требования.
-
Работа продвигалась. Под сорванным линолеумом ждал красивый каменный пол, за обоями – довоенная лепнина. В стене обнаружилась коробочка с детскими сокровищами: там был солдатик, вагончик и кусочек свинца с вплавленной в него тряпочкой
- Что стало с тем мальчишкой? – размышляет моя сентиментальная мама. Она считает, что всякая память после человека раньше или позже пропадет, и ничего мы с этим не сделаем.
По мнению Клары, именно для того она эту историю и рассказывает: желая жить чуть подольше, вновь обретая молодость в своих собственных словах.
На чердаке они обнаружили диван в стиле Людовика, шахматный столик, идеальный под коньяк, и раскладной стульчик, на котором никто не желал сидеть. Мама выплескивает из себя все те названия, которые значат столько же, сколько кусок свинца с тряпочкой.
Всю мебель, включая и небольшой бар для отца, стащил с чердака сам Платон, хотя мать и хотела помочь. Он сказал, что это не занятие для девушки, и чуть ли не свалился с лестницы. Ноги ему запутывала водка.
За саженцами поехали под Городской Рынок. Перед входом там стояли подводы. С них продавали яйца, масло и молоко в жестяных флягах, а еще скатанные ковры и штаны з Америки. Беззубые бабы в укороченных куртках считали бабки, на веревках дергались туда-сюда поросята, стучали деревянные башмаки.
- Там у них были розы, гортензии, бегонии. К сожалению, с саженцами очень легко обмануть, - рассказывает мама, надевая мину знатока. – Нам подсовывали такие, у которых уже корешок засох, побегов было мало, вредители обгрызли так, чт листочки пожелтели, с этими саженцами нужен глаз да глаз.
В конце концов, все необходимое нашла. Торговка хотела очень дорого.
Мать, мастерица искусства отречений, попыталась понять то, что потратила половину дня, и теперь еще вернется без цветов. Старик бабок подбрасывал, но все поглотила вилла.
Она попросила Платона смотаться с ней на Пагед, на базар отвезла лимоны от старика, дала их бабе, и на Каменную Гору вернулась с саженцами. Наконец-то эти цитрусовые послужили чему-то большему, чем просто лакомству. За домом она вскопала и распушила землю и начала садить.
- Все это было весьма трогательно, - прибавляет она. – Впервые я строила дом, причем, для кого-то. Раньше я просто не знала, как это бывает. Мне так хотелось, чтобы Коля был у себя дома, летом сидел на террасе, выпивал, пялился на море и курил свои папиросы. Пускай это будет его место на земле, пускай ничего другого не ищет. Мы даже достали пляжный зонтик и два садовых кресла после немцев; короче, Платон уже собрался уходить, а я его еще послала в гастроном на Швентояньскую, чтобы он купил Коле ту водку, которую тот любил.