Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 14)
Клара чаще всего зовет меня Барсуком. По ее мнению, я похож на этого ночного, крупного и агрессивного чистюлю, который любит свой дом и ворчит на все иное: Барсучок, Барсуня, иногда бывает, но пускай уж: Барсучище.
Когда-то я Барсуком не был. Помню рисунки в школьном сортире, как я сру в штаны или лижу задницу корове.
А как-то раз девахи дали мне пиздюлей.
В нашей школе имелась банда девиц-старшеклассниц из неблагополучных семей: они сидели в одном классе по два года, присматривали за потомством своих старших братьев и шмалили под свалкой. Девахи веселые и высокие. Меня захватили в коридоре, отлупили так, что у меня рожа опухла, а под конец сбросили меня с лестницы, а сами помчались дудлить плодово-выгодное.
И сделали так, потому что могли.
С этой лестницы и валился живописно и красиво, как ящерица или паук из лизуна; были у нас в то время такие игрушки, если их бросить в стекло, они медленно стекали по окну.
Я никому не говорил о безжалостном массаже мошонки, ну а про девах – вообще, потому что стыдно, опять же, кто должен был меня защищать: педагог или училка по пению? Возможно, без яиц.
Помогли поварихи. Я прятался в школьной столовке. Глядел, как они готовят клецки с земляникой, макароны с творогом и сахаром, а еще томатный суп на воде; я им чистил картошку, делил треску на порции и задумывался, счастливый, в безопасности: что нужно делать, чтобы блюдо было еще вкуснее. Каким-то образом, за нынешний свой успех я должен благодарить давнюю жестокость.
Не следует проклинать судьбу слишком поспешно.
Мать чувствовала проблемы носом и спрашивала, все ли в порядке. Но я зашнуровал хлебало.. Не буду я летать со слезами к собственной старухе, так я себе говорил, но, как-то раз вернулся с рожей, избитой теми большими девицами, и тогда мать попросила, чтобы я наконец-то сказал правду. Тут я раскололся, чего уж скрывать.
Наврал только, что били знакомые парни.
Мне казалось, будто бы мама затеет какой-нибудь скандал, помчится к директору, к кураторам школы, потащит меня врачу и в полицию, словом, заставит меня чудовищно стыдиться. Ан, нет.
Она сказала, чтобы я дал сдачи. Иного выхода нет. Я обязан этим преследователям прихуярить так, чтобы у какого-то из них почка из носа выскочила. Именно так она и сказала, слово в слово. Еще прибавила, что шансы на победу у меня ничтожные, наверняка снова получу, так ведь я и так получаю, короче, разницы почти никакой.
Не подставляй вторую щеку, сынок, и даже первую не подставляй, услышал я от нее - Великого Инквизитора Витомина. Давай сдачи до тех пор, пока от тебя не отстанут, потому что сила уважает только силу.
Вопрос: как дать сдачи девушке, я оставил для внутреннего употребления.
- Пни его под колено. Вонзи ботинок вот сюда, в коленную чашечку снизу. – Она показала, куда следует бить, на себе, той деликатной рукой, которой рвала коренные зубы. – Поймаешь его на неожиданности, боль повалит его, и он будет твой. Но если не попадешь, бери ноги в руки…
На следующий день мы поехали в клуб карате на улицу Хващиньскую. Тренер, увидев меня, заломил руки, после чего заявил, что даже Брюс Ли должен был с чего-то начать. И он был прав. И мама тоже была права. После пары занятий я таки дал жару преследователям и вскоре обрел покой.
Помню страх перед нанесением первого удара и сам пинок, неправильно проведенный от бедра, дрожь тела и оглушительный стук сердца, но и болезненное столкновение ботинка с голенью, и глаза врага, лезущие наверх из орбит в изумлении. Прикрасно! Удары, которые я собрал после того, тоже застряли в голове.
Сильнее всего мама запомнилась как раз в тот день, когда девицы надавали мне звиздюлей. Она поднялась с места, выключила телевизор, уселась и какое-то время глядела на меня, словно пораженная током. Потом говорила. Не пыталась прижимать к себе. Мы сидели далеко друг от друга. Я увидел в ней вину, печаль и стыд. Сама хвалила силу, но сейчас сидела на краю дивана такая хрупкая…
Наверняка думала: и почему я дала тебе такое имя?
К особому имени еще прибавляются хлопоты с местом рождения, ну еще и с фамилией.
На свет я появился в Швеции, по крайней мере, так написано в моих документах.
В детстве я спрашивал у матери, что за дела с этой Швецией, и почему мы не живем в Стокгольме. Она отвечала, что на севере люди мрачные, а море холодное, не то, что в нашей Гдыне. Она права, здесь неплохо, хотя швед, наверняка, не пашет с утра до ночи в самом скромном бизнесе. Мама лохматила мне волосы, говорила, что я умный мальчик и что не следует морочить голову всякими глупостями. А я чувствовал, что ей хочется избавиться от этой темы.
В конце концов, когда я уже подрос, мама призналась, что, будучи на последних месяцах беременности, поехала на стоматологическую конференцию в Стокгольм, ну а там я неожиданно вырвался на свет.
Возможно, это и правда. Я люблю селедку во всех видах, вот и пришел на свет в ее царстве.
Только весь этот Стокгольм для меня подванивает, впрочем, с тех пор, как выплыла тема отца, я сделался подозрительным и чувствую немного, в особенности сейчас, словно бы кто-то чужой пристроился у меня за спиной. Опять же, непонятки и с фамилией.
Меня зовут Дастином Барским, у дедушки с бабушкой фамилия была Крефт, мама в молодости тоже так звалась. А теперь она Барская, явно это от старика. Мне было, наверное, лет двенадцать, когда пришел к такому вот выводу и продолжал комбинировать в этом направлении. У матери я спрашивать боялся, потому что она снова могла бы рассердиться. Так что я надумал, что сам раскручусь и найду своего папу.
Я вырвал лист из телефонной книги и отметил в нем всех Барских. Я надумал, что смоюсь из школы и начну его поиски; более того, я даже спланировал серьезное путешествие в стиле почтенных муми-троллей, с посохом и бутербродами в узелке. Пойду от дома к дому, буду спрашивать: "Это ты мой папа?", пока какой-нибудь мужчина в кожаной куртке отбросит "кэмэл", присядет передо мной и скажет: "Да, это я. Где же ты был так долго?".
Вот только идти я боялся. Когда оставался сам, пялился на ту страничку, отмечал адреса на карте, пока, наконец мама все это не нашла.
Поначалу мне казалось, что она стукнет меня по голове, так она тряслась над всеми теми бумажками. Но она неожиданно обмякла, села рядом со мной, как должен был бы сделать мой собственный, придуманный старик, и сообщила, что фамилия отца ни в коем случае не была "Барский", а только совершенно другая, а наша фамилия получилась из какой-то другой, совершенно не связанной авантюры, и да, она расскажет мне обо всем, но только потом, когда я стану поумнее, когда подрасту.
Дети обожают подобные ответы. Я же не настаивал, не пытался умолять, чтобы она передумала, потому что знал, что ничего не добьюсь, и, похоже, в тот день я поумнел и подрос, когда мама сжигала листок из телефонной книжки и мою карту в кухонной мойке.
- Мне очень жаль. Просто я хочу отнять у тебя немного печали, - сказала она потом, пичкая меня мороженым. – Ты его не найдешь. Я пробовала много лет.
Папочка был ужасно занят, так что мама сохла от тоски. Она походила на лес, который подъедает пустыня, или же на печень алкоголика.
В свою очередь, по ее мнению тоску можно было сравнить с каплей остывающей смолы, что рождается в сердце и стекает в живот. Она по кругу размышляла о том, а позавтракал ли мой отец, выспался ли он, любит ли он ее до сих пор, и что он вообще делает.
Из того, что он сам говорил, старик пояснял индонезийцам форсирование морских рубежей обороны и принципы группового сотрудничества судов, что бы это ни значило. Он же цементировал польско-советскую дружбу в столовой для моряков и братался с каким-то китайским адмиралом, который заехал к нам, а по ночам валился на кровать с головой, слишком тяжелой от избытка служебных обязанностей. Как раз с этим мама еще согласиться могла. Она понимала, что старик обязан блистать в обществе. Но вот моторную лодку ему не простила.
В этой лодке было метров семь длины, небольшая кабина и прожектор на носу. В документах она была записана как личное курьерское судно капитана. На самом же деле старик выходил на ней ловить рыбу.
Мать никак не могла понять, зачем папочка выбирает рыбную ловлю на удочку, раз у него есть такая девушка, как она. Мудрый отец справился и с этой проблемой – они поплывут втроем: он, мама и Платон в качестве рулевого. В ответ на это она попросила, чтобы он постучал себя по голове рукояткой сачка.
Она боялась ледяного ветра за Хелем, волн, и тянущих в глубину палтусов. Ей казалось, что папа сдастся. Где там. Он забрал Платона, а мама – истосковавшаяся и взбешенная – осталась.
- Очень часто мне в голову приходили какие-то вещи, о которых я сразу же хотела ему сказать, - вспоминает мама. – Но не могла, потому что он был на лодке или у чертовых индонезийцев.
Из того, что я понял, старик жил так, как того сам хотел, но следил за тем, чтобы мать не достигла точки кипения. В конце концов, надумал. И вот в шесть утра на Пагед прибыли рабочие в комбинезонах и фуфайках, с еще вчерашним сушняком, у каждого цигарка во рту.
Мама мылась в миске. Ванной пользовались только по воскресеньям.
Дедушка был уверен что это или убеки, или подпольщики, сейчас их троих расстреляют за измену, как перед тем расстреляли Груну.