Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 15)
Рабочие потребовали кофе и водки. Минуточку покрутились на лестничной клетке, один залез на столб возле дома и чего-то там установил. Остальные рассверлила стенку возле окна; дед подумал, что это устраивают подслушку, бабуля же пришла к радостному заключению, что это на жилмассиве монтируют телевидение. В буфете подскакивали чашки. Со стены слетела картина. Дрожал топор.
Мужики протянули кабель между столбом домом, смонтировали гнездо подключения и черный телефонный аппарат, ну, такой: с диском и трубкой, созданной для того, чтобы бросать ее на вилки. Тот, что сидел на столбе, покопался в прикрепленной к столбу коробке, и телефон зазвонил. Трель звучала чисто и приятно.
Рабочие оставили номер на листочке и ушли, а мама со своими родителями остались с этим вот телефоном. Бабуля сразу же начала убирать штукатурку и грязь, нанесенные на сапожищах.
Дедушка утверждал, что телефон обязательно притянет к ним несчастье. Из-за этих вот современных фанаберий они обязательно окажутся в Иркутске. Хуже того, соседи узнают про аппарат и будут приходить звонить.
- Ты что, забыл, что с нами никто не общается? – спросила у него бабушка.
Дед бурчал и продолжал пугать, но телефон убрать побоялся.
С тех пор мама звонила папе на судно. Спрашивала: позавтракали он, как настроение и так далее. Дедушка с бабушкой притворялись, будто бы этого не слышат.
Бабуля собрала какие-то газеты, подчеркнула телефоны и названивала в охрану памятников в Гданьске и в Артель Потребителей "Согласие". Она расспрашивала о перестройке вокзала в Гдыне, о состоянии тепличных помидоров и про всяческую другую чушь; она буквально цвела зажатой возле уха трубкой. Глаза у нее сделались ясными, с лица ушли лишние годы. Как-то раз она сказала, что телефон – это замечательное изобретение, потому что, благодаря нему, они всегда будут вместе, даже если кого-то, к примеру, мою маму, судьба забросит куда-то далеко.
- Я и не представляла себе, будто бы могу покинуть Гдыню, - говорит мама.
Еще я сегодня услышал о некоем Едунове. Мама уходила от этой темы сколько могла долго.
У Игоря Ивановича Едунова были холодные, неподвижные глаза, а уши сплющенные, словно у борца. Левую, недвижимую руку он придерживал у тела. Ходил он неуклюже, словно бы вырывал ноги из грязи, зато обожал танцевать.
Он был вице-консулом представительства СССР в Гданьске, огромным приятелем моря и моряков, по крайней мере так о нем говорили.
- Из него такой же консул, как из волка пастушок, - предупредил маму мой старик.
Мама познакомилась с ним на выступлении Ансамбля песни и танца кубанских казаков в гарнизонном клубе. Папа впервые забрал маму в круг своих.
Всю дорогу Платон болтал, что стоит быть такой красивой девушкой, потому что можно участвовать в существенных культурных событиях. Сам он знал свое место, но собирал деньги на граммофон. Парень собирался слушать марши и песни о любви, которые согревают сердце лучше, чем самогонка.
Мама немного боялась, так как не знала, как на нее отреагируют другие офицеры. Платон припарковал машину перед массивным гарнизонным клубом и засмотрелся на ряд освещенных окон.
Большой зал клуба был способен вместить человек пятьсот, а пришло где-то пятьдесят. Едунов сидел неподалеку в компании какой-то шатенки. На ней было черное атласное платье без бретелек, шляпка-ток и прическа под пажа. Щеки она напудрила словно чаечка и сидела при этом Едунове, словно аршин проглотила.
Они пробовали не глядеть друг на друга: Едунов и мой старик. По счастью, на сцене много чего творилось.
Мама вспоминает, что эти казаки и вправду дали копоти, во всяком случае, клоуны из "Корна" могли бы у них поучиться. Бородачи в жупанах подбрасывали девиц так, что бусы у тех поднимались выше голов, искры били из глаз и из-под каблуков. Играли балалайки, аккордеоны и бубны. А песни были словно птицы, что сражаются с ветром, вспоминает мама с ноткой доброй печали, поглядывая на террасу.
- Они, эти песни, были об одиночестве, смерти и сражениях, - прибавляет, что, вроде бы на нее и не похоже, она. Мне тогда было двадцать лет. Я ничего не знала о подобных вещах. Чувствовала лишь, что узнаю.
После концерта они пошли на банкет. Подали икру, баклажаны, рыжики и рыбу на серебряном подносе, в хрустальной посуде блестела водка, а паркет сиял от воска, вся же компания, все эти консулы с офицерами, набросились на жратву, как будто бы никто из них не ел с момента битвы за Берлин.
Одна лишь мама вырезала кусочки из куропатки и только лишь мочила губы в водке.
Пили за тех, кто в море, за поражение Германии и за счастливое крестьянство. Мой старик глушил водяру с Едуновым. Создавалось впечатление, будто бы они знали друга чуть ли не всегда и откровенно ненавидели один другого. Потому-то были так вежливы друг с другом. Разговаривали они о чудовищных санитарных условиях на Каменной Горе и каком-то фраере, который, перед тем, как его сцапали, перевозил доллары в мыле "Палмолайв".
- В те времена я бы сама приняла бы такое мыло и без зеленых, - смеется мама.
Мужчины глушили водяру, поэтому мама пыталась говорить с любовницей Едунова. Удавалось ей это слабо. Та жаловалась, что еда остыла и кусала только правой половиной рта. До мамы дошло, откуда такой плотный макияж – он прикрывал синяки под глазами.
Начались танцы под знойные, словно летняя степь, звуки. Бутылки подскакивали на столах, раскачивались люстры. Мама танцевала с отцом, Едунов пожелал станцевать с ней.
Все у него шло плохо по причине немощной руки. В его дыхании чувствовалась, прежде всего, водка; он все чаще заглядывал маме в декольте и наступал ей на пальцы. А рядом отец крутил ту едуновскую девицу. Наконец все устали, и все было бы хорошо, если бы сразу же после того, уже с рюмкой в руке, Едунов не сказал, что, уж кто кто, но солдаты танцуют лучше всего.
Мама чуть не подавилась баклажаном. А старик с издевкой заметил:
- Солдаты? А разве ты не просидел всю войну в Москве?
А после этих слов все веселье и кончилось. Мама испугалась, что Едунов просто вытащит пистолет и кокнет отца. Тот же рвался в драку, и мать потащила его в гардероб, спрашивая по дороге, не повредился ли он головой.
Они сели в "варшаву", старик отдал инструкции Платону.
Они поехали на Бабьи Долы, где раньше ведьмы летали на метлах, а сейчас проживали сотрудники аэродрома вместе с семьями. Старик под холодной луной повел маму по прибрежному обрыву к скованной льдом Балтике. Она видела очертания торпедного завода, открытое море, в свежем снегу звезды неоднократно умножились.
Отец с нежностью сообщил, что иногда приезжает в это место, чтобы обрести покой. Мама не могла понять: зачем было провоцировать того типа из службы безопасности? Папочка расхохотался. Едунов давно уже желает как-то навредить ему, вот только способа не может найти.
- Знаешь Звездочка, как раз я и продырявил его тем гарпуном.
В Новый Год старик попросил маму, чтобы она поехала с ним в Москву. Он разведется, все как-то устаканится, именно так и сказал. Самое большее, его разжалуют, и он станет ходить на катерах на тюленей.
В те времена тюлени еще вылеживались на ледяных полях. Их убивали палкой, шкуру снимали в пять минут. У мамы просто отняло речь, и не только лишь потому, что она представила тех несчастных животных и отца, всего в крови.
В те времена конец декабря был и вправду волшебным, как выразилась сегодня мама: в холодном воздухе можно было чувствовать какие-то чары. Сей час же, по мнению мамы, Рождество больше походит на растянутый уикенд, сильвестр – обычную вечеринку допоздна, у нас столько различных радостей, что все труднее ими радоваться.
В костёле на Оксиве смонтировали механический вертеп, а точнее – фрагмент дворца с множеством механических частей. Иисус раскачивался в коляске, Иосиф работал пилой, кланялись головы волхвов, овцы и гуси бегали за оградой.
Вертеп никак не повлиял на рост набожности, даже наоборот. Ксёндз с амвона проклинал воров: кто-то свистнул фигурки коровы и красавицы Богоматери.
Мама с шести утра стояла за хлебом, а дети – за водкой. Давали только лишь по поллтра на голову. И вот такой короед, возможно, всего лишь пятилетний, топал себе на морозе, родитель приходил в последний момент, брал бутылку, заново посылал пацана в конец очереди, а сам куда-то уходил. У некоторых изумрудные сопли примерзали к носу.
Что касается хлеба, его без ограничений продавали в пекарне возле гладильного катка, потому каждый цапал потрескавшиеся буханки и засовывал их, еще горячие, в сумки, как будто бы близилась новая война.
По Пагеду шастали колядники. У Ирода были набежавшие кровью глаза и дубина вместо скипетра, у дьявола плащ был продырявлен пулями, у ангела гнили зубы. Сынуля соседа, того самого, что разводил кроликов, увидав их, вскарабкался на шкаф и не собирался слезать.
В эскаэмке промышляла группа подростков с промокшим вертепом, в который они напихали картинки, вырезанные из католической прессы. Их колядки походили, скорее, на стоны осужденных на вечное сидение в аду грешников. Люди вытряхивали мелочь из кошельков лишь бы купить себе тишину. О мужике, который переодевшись в Деда Мороза шастал по скверу Костюшки можно сказать хорошего лишь то, что, пускай постоянно выпивший, он обладал ангельским терпением к детям.