Лукаш Орбитовский – Иди со мной (страница 11)
В зале семь столиков. Интерьер мы выполнили в черной и белой красках, под мудрым надзором Клары, и спасли стенку из красного, живого кирпича, на ней висит громадная бычья башка, а еще подсвеченная стрелка, указывающая на бар.
И это прекраснейший момент дня: я вхожу в "Фернандо", направляюсь в служебные помещения, где лежат сетки лимонов, паприки и огурцов в огромных пластмассовых контейнерах, горы яиц, цилиндры с чесночным и кетчупом, а Куба[29] как раз что-то вынимает из холодильника.
Куба огромный и рыжий, как спичка, курит он еще больше, чем я, что является одним из множества достоинств этого мужика. С ним никогда нет проблем, он делает свое, не жалуется, не выступает и постоянно только ухаживает за официантками. А в данной работе кто-то это делать обязан.
Ожидают кухня и гриль, огромные корзины для мусора с крышками разного цвета каждая. Под потолком проходят трубы отопления. На стене висят половники и лопатка для пиццы, которой мы совершенно не пользуемся; над мойкой полно стальных полок и коробки, наполненные вилками, чуть подальше ожидает холодильный шкаф, настолько большой, что в нем мог бы поместиться человек.
Захожу на склад – я не был бы собой, если бы поступил иначе – а там, в свою очередь, высятся картофель в больших мешках, картонные ящики с соками, стоят ящики с пивом и водой.
На кухне у меня имеются свои ножи, прикрепленные к магниту над столешницей, никто, кроме меня, не имеет права их трогать. Короткий - для нарезки фруктов. Японский универсальный нож шеф-повара с деревянной рукояткой. Нож с длинным и узким лезвием, который замечательно пролетает вдоль сухожилий и пленок; искривленный – для устриц, нож для нарезания филе, а еще, с легким закруглением на конце – для сыров – которым я не пользуюсь.
Забираю талончики, готовлю заказы; уже три полностью занятых столика дают нам денежку. Клара, Куба и остальные знают, что мне нельзя мешать; когда одна официантка стала мне морочить голову, я бросил в нее антрекотом, и больше она у нас уже не работает.
Я страшно мечтал об этом – ну вот оно и есть. Выхожу на перекур, дымлю на дворике возле нашей громадной мусорки и вспоминаю того типа, у которого по ночам жарил гамбургеры. Мы его звали Бульдогом, когда тот не слышал, поскольку был он пожеванным жизнью и уродливым, так вот, Бульдог посоветовал мне, чтобы я в жизни не открывал своего ресторана. Я спросил у него: почему, раз у него самого четыре, опять же лавки над морем, но все-таки. А он ответил, что это бизнес для людей после пятидесяти. Нельзя тебе иметь кабак, услышал я, иначе потеряешь семью.
Хотелось бы мне, чтобы он пришел сюда и посмотрел, как у нас идут дела, тогда, возможно, о и извинился бы за свои глупости.
С мамой мы притворяемся, будто бы не курим. И в лжи этой кроется огромная близость.
Сам я перерабатываю до двух пачек "честерфилдов" в день и останавливаться не собираюсь. Сигарета ассоциируется у меня со свободой еще и потому, что никто ее не любит. Наносит вред, вкус ужасный. Нет, она красива, потому что бессмысленна, словно те фрезии.
Сигарета – это средний палец, показанный миру, который требует планов, рассудка и порядка во всем. Впрочем вся банда поваров коптит словно электростанция в Белхатуве[30].
Я обожаю свою работу и не поменял бы ее ни на какую другую, но живу в режиме убийственной нехватки времени.
В "Фернандо" я прихожу в одиннадцать, переодеваюсь, хотя и не обязан – просто люблю я все эти долбанные фартучки – и проверяю список заданий. Вынимаю мясо из морозильника, подгоняю своих подчиненных, чтобы те готовили супы, соусы и другие полуфабрикаты.
Через час открываю заведение, люди приходят жрать, официанты бегают с талончиками, а я готовлю гамбургеры, стейки и форель по-альпийски, постоянно переворачивая куски мяса под очищенным от жира навесом вытяжки. Всегда с одним и тем же вкусом, идентичного веса. Обожаю повторяемость.
И так в течение десяти-двенадцати часов. В течение того же времени чищу столешницы, ящики и плитки, а тут прибегает официант и сообщает, что какому-то пидору срочно, что он голодный, а потому злющий, и пивом не наестся: глупый хер.
Каждый все время чего-то желает, и так без перерыва.
Моя поясница разрывается, у меня частенько стучит в висках, икры у меня разработаны лучше, чем у велосипедистов.
Так что я просто бы с ума сошел, если бы не курево. Как только неприятностей наберется, выхожу во двор и вместе с дымом втягиваю спокойствие. А в средине пускай что хотят, то и делают.
На самом деле, никто еще не подох от того, что получил свою жратву на пять минут позднее. Эти минуты, эта сигарета – это все, что имею от жизни. И, что бы там ни было, я обожаю эту работу, но, если бы не курил – не обожал бы.
Дома я шмалю у кухонного окна и на балконе; Клара все это как-то выносит, один только Олаф делает мне замечания. Потому что от этого умирают, вот он и спрашивает: а не дурак ли я.
Сынок, как мало ты еще знаешь.
Первые сигареты я подворовывал у мамы из сумочки. По-моему, эту процедуру она раскрыла, потому что перетащила курево в ящик, под тряпки, а потом в карман халата.
Помню, как заловил ее посреди ночи. Мне тогда было лет, наверное, десять. Она стояла с сигаретой "кармен" во рту и глядела на темное Витомино и на свою любимую Хельскую косу.
- Это я не в затяжку, - оправдывалась мама.
Она пыталась убедить меня, что задерживает дым во рту исключительно для вкуса. Таким способом радуется сигарете и одновременно заботится о здоровье, ну и, естественно, вне всяких сомнений, у нее нет никотиновой зависимости.
Зимой наша уборная пахла этими "карменами". Тот же самый запах пропитал и мамин кабинет. Еще я видел, как она прикрывает спичечный огонек, ежась под навесом автобусной остановки.
Сейчас же она прерывает свой рассказ, набрасывает на плечи дополнительный свитер и исчезает на террасе – якобы, погонять птиц. Дверь за собой закрывает. Жалюзи опущены.
Так она делает, в среднем, чуть ли не каждые полчаса, потому и слушать ее нелегко.
Меня же зовет пачка в куртке, но при маме я не смею вытащить ее. Трудно сказать: почему, похоже, я только так предчувствую, почему мы не сядем с мамой и не закурим как взрослые люди. В течение всей жизни. Она не затягивается, меня это достает. Мы же знаем, как оно на самом деле.
Когда мама потянется за сигаретой у меня на глазах, случится что-то страшное.
Мама выбрала "Эрмитаж", потому что они с отцом туда не заглядывали. Она объясняет мне, что идея была в нейтральной территории, в месте, где она чувствовала бы себя уверенней. Если вы спросите мое мнение: и на своей, и на чужой земле взбучку мы получаем одинаковую.
"Эрмитаж" работал на улице Щвентояньской. В этом заведении просиживали, в основном, художники и поэты, а еще валютчики и милиционеры в гражданском. Матрона с громадным коком на голове дирижировала маленьким стадом ухоженных блядушек.
Эти чаечки, вспоминает мама, охотнее всего утопили бы ее в ведерке, тем более, когда она подошла прямо к столику, где сидел начищенный старик. Он поднялся и произнес:
- Моя Звездочка.
Маму попеременно заливали волны жара и холода.
Из всего меню она заказала вишневый аперитив, и сразу же за этим – второй. За это время папа извлек из себя все глупости, которые мямлят мужики, прихваченные на измене. Я знавал многих из них. Всегда они мямлят одно и то же.
Начал, естественно, с извинений. Нужно было сразу же сказать про эту вот супругу и ребенка, но, с другой стороны, он же этого никогда и не скрывал и даже думал, будто бы мама об этом знает, раз уж все знали.
-
На это хитроумный отец призвал все чудесные мгновения, проведенные с мамой, и клялся, как и всякий, у кого горит задница, что в жизни никогда не был счастливее. Только лишь в Гдыне он познал, как выглядит счастье. А раньше жизнь его была словно темная сторона Луны. Потому он и молчал о своей семье, чтобы не уничтожить той радости, ибо же все знают: как только начинаешь копаться при счастье, у тебя сразу же что-то летит к чертовой матери.
Супругу старика звали Натальей, а сына – Юрием.
Папочка защищал Ленинград от Гитлера, дрался в пивных и на гарпунах, но эти два имени с трудом прошли через его горло.
Каждый, кто изменяет, твердит, будто бы жена ему не дает. То же самое сказал и мой отец, только он более красиво это охватил, пытаясь при этом охватить мамины ладони.
Та спросила, почему он не разведется. Генерал Кирпонос развелся, так что ведь он тоже может, не так ли? Папа поначалу заслонился сыном, которого не видел уже год, после чего выдавил из себя правду: Наталья была дочкой одного адмирала.
И так вот стало известно, что старик своей карьерой должен был быть благодарен чему-то больше, чем отваге и удаче.
Он держал совершенно сконфуженную маму за ладони, очаровывал масляным взглядом и клялся, что никогда уже ее не обманет, потому что любит более всего на свете, и что с этого дня между ними поселится
У мамы затрепетало сердце, и она попыталась не слушать папу. Спросила, в какой-то степени разумно, как старик представляет себе будущее. Что, будут просто встречаться? Ей предстоял экзамен у профессора Шолля. Ведь все это станет известным. У ее родителей разорвется сердце. И что скажут в Медицинской Академии?