Лука Каримова – Кантор (страница 10)

Он видел перед собой кромешную тьму, свет от свечи был не способен осветить узилище перед ним, однако из мрака, словно из темного рукава, высунулась обнаженная по локоть женская рука. Бледная кожа с узором голубых вен и прожилок, длинные, острые ногти, почерневшие на кончиках, словно их обмакнули в мисочку с краской.

Рука сделала легкий взмах, будто повелевая склониться, и Тилль невольно так и поступил, неотрывно глядя на руку. Сначала пустую, а затем на ладони появилась черная крыса. Ее рубиновые глазки сверкали, она издала легкий стрекот. Животное опустили на пол, и оно со всей прытью побежало к ногам мальчика, замерло у носков его светлых пулен.

Тилль опустился перед крысой на колени, не боясь испачкать одежду в пыли. Свеча подкатилась к прутьям, продолжая гореть, а мальчик зачарованно глядел на крысу. Та спокойно устроилась уже на его ладонях и умывалась. У нее была мягкая шерстка и длинные желтоватые передние зубы. Такие если прокусят, то обязательно останется ранка.

Принц сел на холодный пол и прислонился горячим лбом к прутьям.

Клир давно покинул дворец. О нем больше никто не заговаривал, не вспоминал. Все его позабыли. Все, кроме Тилля. Никто не хотел отвечать на вопросы мальчика, над его словами смеялись. Что может понимать ребенок в дворцовых интригах, если даже из старшего брата сделали убийцу.

В мире взрослых у Тилля оставалась только одна надежда, чтобы узнать правду, – пойти к бывшей королеве, мачехе, если можно так ее называть.

– Госпожа, – из горла мальчика вырвался не то хрип, не то писк. – Я хотел…

«Знаю. Вижу», – услышал он в голове женский голос.

Крыса переползла к нему на плечо и уткнулась влажным носиком в открытую шею.

– Все говорят, что старший брат убил мою мать, но я… не знаю, кому верить. – Тилль всхлипнул, еще сильнее вжимаясь в прутья, будто желая пройти сквозь них.

Холодные руки легли на его вздрагивающие плечи. Погладили макушку и… вцепившись в кудри, с силой рванули на себя.

Сдержав вскрик боли, Тилль обнаружил себя распластавшимся на полу камеры. Темнота окружила его со всех сторон, закрутила в свою воронку и легла плащом на голову. Он почувствовал себя прижатым к чему-то твердому. Некто обнимал его так крепко, что не вырваться. Шепотки коснулись слуха, щекой он почувствовал медленное биение чьего-то сердца. Не решаясь поднять взгляд, принц то ли лежал, то ли стоял или висел над полом.

Странное место. Запах сырости и болота усилился, от холода мальчик задрожал, но его продолжили крепко держать.

Тьму озарили крошечные алые огоньки – множество крысиных глаз. Жители каземат собрались вокруг гостя. А когда тьма рассеялась, Тилль понял, что сидит на коленях у госпожи Лиис. Сквозь дыры в стене то там, то здесь в камеру проникали тонкие белесые лучи, но их света хватало, чтобы разглядеть убожество пространства.

Мачеха продолжила его обнимать, чуточку покачивая на коленях, словно баюкая.

Тилль осмелился заглянуть в ее глаза: некогда живые, темные, сейчас их затянула пелена слепоты, и у него перехватило дыхание. Лицо исхудало, очертив острые скулы и углубив провалы под глазами. Потрепанное, некогда дорогое платье, висело на бывшей королеве мешком. Подол в паутине и черных пятнах. Носки ее обуви в крошечных дырочках: крысы опробовали их на вкус. Закатанные рукава обнажали костлявые руки. Длинные ногти гладили мальчика по голове, накручивали прядь волос на палец.

Как и от Клира, Тилль никогда не чувствовал к себе плохого отношения со стороны Лиис.

Да, она держалась с ним несколько холодно, однако стоило им с братом оказаться втроем в одной комнате, как лицо королевы озаряла улыбка. Она подолгу смотрела на совсем маленького Тилля, видела его первые шаги, слышала слова, даже позволяла малышу оставаться в своих комнатах на всю ночь, читала им со старшим одни и те же истории.

«Наблюдай и слушай. Все окажется не тем, чем кажется, но когда-нибудь ты это поймешь».

– Я не понимаю вас, госпожа, – пролепетал Тилль, скользнув на пол. Его выпустили из объятий, но все еще держали.

«Время и ожидание».

Из-под койки выползло множество крыс. Они устремились к принцу, подталкивая к решетке. Грызуны лезли друг на друга, формируя стену, обернувшуюся единым сгустком из черной шерсти и красных глаз. Это нечто вытолкнуло Тилля обратно за решетки к почти потухшей свече, огарка которой едва хватило, чтобы вернуться обратно к выходу из темницы, где вновь был беспросветный мрак.

***

С трудом переставляя ноги, Клир поднялся по ступеням в башню. Перед глазами все расплывалось. Его лихорадило, бросая то в жар, то в холод, заставляя конечности онемевать. Приходилось опираться о стены, чтобы не свалиться на пол.

Когда же показалась спасительная дверь в келью, принц, тяжело дыша, вполз в комнату и с трудом задвинул засов. Оказавшись перед гобеленом, он откинул материю, едва не сорвав с крючков. В зеркале отразилось его болезненное лицо. В белках глаз алели лопнувшие сосуды, и багрянец поглотил черную радужку.

Отросшими ногтями, острыми и почерневшими, он провел по стеклу; собственная рука напоминала настоящую крысиную лапу с порослью темных волос. К горлу подкатила тошнота, и Клира вырвало густой чернотой.

На быстро окутавший комнату болотный запах из норы высунулась крыса. Грызун бесстрашно подбежал к человеку и осторожно лизнул жижу, а затем и вовсе в ней завозился, позволяя впитаться в свою шерстку.

Клиру становилось хуже: внутренности крутило, мышцы ломило. Чтобы не закричать, он стянул с себя ремень и впился в него зубами, оставив на коже глубокие отметины от клыков.

Привкусы соли, крови и болота смешались на языке.

«Иди ко мне, и ты забудешь о страданиях», – услышал Клир собственный голос.

Слезящимися глазами он посмотрел на свое отражение – прекрасное, здоровое.

Серебристые волосы зеркального двойника доходили до пояса, глаза сверкали бирюзой. Холодные, бездушные. Такие же острые и почерневшие ногти коснулись зеркала изнутри, в стороны разошлись многочисленные трещины.

Крыса взобралась Клиру на плечо, зарылась в его волосах. Песчинки от грибных спор слились с шерстью, едва заметно мерцая фиолетовым. Принц оперся о свое отражение в зеркале, как если бы ему подставили плечо, и растворился, впитавшись в мир зазеркалья вместе с грызуном.

Комната опустела, а спустя миг из зазеркалья на пол кельи выскочила крыса, она обежала пол вдоль зеркальной рамы, покусала торчащие нити гобелена и вернулась к черной лужице, где валялся ремень – вот так лакомство, чтобы поточить об него желтоватые передние зубы.

Позвоночник Клира выгибался, кости удлинялись, ломались и вновь срастались.

Он слышал скрежет когтей о стекло-клетку зазеркалья. Ноги и руки превратились в лапы. Лицо вытянулось, став узким, а в широкой пасти виднелось множество крошечных клыков. Красные глаза безумно вращались. Лопнувшая бледная кожа обнажила волосяную черноту, обтянувшую его обновленное тело второй шкурой.

Длинный шершавый хвост бился об узкие бедра оборотня, прикрытые лоскутами формы. Полукрыса-получеловек. Чудовище, стоящее на мысках задних лап-ног. Заостренные уши улавливали малейшие звуки.

Двойник смотрел на чудовище и довольно улыбался.

«Охота началась», – обратился он к Клиру, и его глаза покраснели. Тьма окутала обоих, оставив лишь два багровых светящихся огонька, пока тишину не нарушил гулкий стук.

Он повторялся и повторялся, пока не вырвал принца из мира видений.

Клир лежал у зеркала, скрючившись в целой, хоть и перепачканной кровью вперемешку с блевотиной, форме. Лихорадка больше не тревожила тело и разум. Откуда-то взялись силы подняться и впустить Астора.

Потянув носом воздух, слепой спокойно проговорил:

– Пахнет крысами.

Клир усмехнулся.

– Как остальные? – Он сел на кровать.

– Живы.

Принц покачал головой, и на это движение Астор кивнул, словно видел.

– Значит, это не последняя наша вылазка на болота.

Северин с Вендалом вошли в кладовую рядом с пустой кухней. Урбан храпел где-то в своей келье. По коридору разносились едва слышные стенания больных.

Это было прохладное каменное помещение с узким окошком, пропускающим тусклый свет из-за висящих пучков засушенных трав, прохудившихся мешочков с кореньями и ягодами.

Под потолком завернутые в промасленную бумагу на крюках висели остатки мяса, сыров, мешки с крупой. На полках стояли запечатанные кувшины с вином – все, чтобы крысы не сумели добраться до единственных источников пропитания.

Больным подавали только жидкий бульон с крошечными кусочками мяса да травяные отвары, заставляли жевать коренья. Урбан жаловался Клавену, мол, зря надсмотрщик кормит и без того умирающих. Лучше оставить добавку тем, кто здоровее.

Про старика в Раттусе ходила легенда. Якобы он здесь с самой постройки форта и сумел как-то выжить. А глаз потерял, то ли защищаясь от болотного змея, то ли из-за черной хвори.

Но даже огромный Урбан не решился бы конфликтовать с надсмотрщиком и уж тем более биться за должность. Какой в ней прок? Ездить в столицу за очередными обреченными и возвращаться обратно, ломать голову, как прокормить, вылечить людей. Даже не воинов: далеко не каждый прибывший умел обращаться с оружием, ладно уж, если вилами да топорами (хоть какой-то прок с них). Остальные кое-как учились, но без толку. Пойдешь на болото, а через час останутся одни пальцы да покоцанный меч.