Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 108)

– Закончатся ли дебаты о принудительной эвтаназии теперь, когда Робинсон задержана? – спросил Арман.

– Будем надеяться, что да, – ответила Колетт. – Но боюсь, это семя стало давать всходы. Она запугала людей, внушила им, что у нас не хватает ресурсов, чтобы встать на ноги после пандемии, не говоря уже о том, чтобы справиться со следующей волной заболеваний, если такое повторится. И выход один: позволить умереть всем больным и старым.

– Принудить к смерти, – сказал Арман. – С помощью летальной инъекции. Смертная казнь для мужчин и женщин, чье преступление – не убийство, а долгая жизнь.

В открытую дверь своего кабинета Гамаш видел разложенные на столе папки, с которыми он работал, когда приехали Робержи.

В папках лежали документы, свидетельствующие против ряда сотрудников социальных служб. Во время пандемии эти люди бросили на произвол судьбы немощных обитателей домов престарелых. Документы эти Гамаш собирал без шума, в частном порядке, и число их все росло.

Стоял воскресный день. На следующее утро у Армана была назначена встреча с премьером Квебека. Он решил показать ему эти бумаги. Собирался тихо и конфиденциально заявить премьеру, что, если будут сделаны какие-то шаги в сторону принятия закона о принудительной эвтаназии или чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего евгенику, эти документы будут обнародованы.

Гамаш понимал: подобное заявление, по сути, шантаж. Но он и его совесть могли с этим примириться.

Но это завтра. А сегодня он мог тихо и комфортно провести время за разговором с друзьями в своей гостиной.

– Вы будете предъявлять Эбигейл обвинения в убийстве? – спросила Колетт.

– Мы попробуем.

Ее взгляд остановился на семейных фотографиях в рамках, стоявших на книжной полке за спиной Армана.

– Поверить не могу, что он не выстрелил. – Она перевела взгляд на Жан-Поля, который в этот момент аккуратно водружал одну книгу на другую. – Я думаю, любовь не позволила ему сделать это.

– Oui.

Нажми Жан Ги на спусковой крючок, и он бы не смог стать таким отцом для своих детей, каким хотел быть.

Клара прошла мимо хаоса на мольберте к полотну, что стояло у стены.

Хания смотрела на хозяйку дома и не знала, следует ли ей сказать что-нибудь об усах из взбитых сливок под носом Клары. В конечном счете она решила промолчать.

Когда претендент на Нобелевскую премию мира…

Клара сняла с полотна кусок материи, заляпанный краской, и вокруг воцарилась тишина. Потом раздались слова.

– Это замечательно, – пробормотал Габри.

– Блестяще, – подтвердил Оливье.

Когда Колетт и Жан-Поль уехали, Арман прямиком направился к дому Клары.

Все гости находились в гостиной, но Ханию он обнаружил в мастерской. Она рассматривала картину.

На ней была куртка, а ее чемоданы от «Луи Виттона» ждали у двери.

Арман и Хания молча постояли бок о бок, разглядывая полотно Клары.

Потом он, не сводя глаз с картины, спросил:

– Вы уверены, что хотите уехать?

Она повернулась и впервые увидела не глубокие складки на его лице, не шрам на виске, а доброту в его глазах.

Потом она снова принялась изучать творение Клары.

– Судан – моя родина. Я думаю, вы это понимаете, месье Гамаш. Я должна быть там.

– Вы и ваше мачете?

– Вы меня осуждаете?

– Нет. Просто спрашиваю.

Арман услышал, как тяжело вздохнула Хания Дауд, героиня Судана.

– Судан – ужасное место. Кругом нищета, невыразимая жестокость. Женщины и девочки подвергаются опасности. Но там существует и невообразимое мужество. И красота. – Она улыбнулась, глядя на картину. – Мою деревню отстроили заново. Там есть и мой маленький дом. Это неподалеку от Белого Нила.

Она рассказала ему об ароматах лета. О дожде, хлещущем по воде. О песне ветра в пустыне. Обо всех мелочах, из которых складывается дом. О чувстве сопричастности к нему.

– Когда я дома, я каждый день хожу туда. Сижу на берегу и молюсь.

– И о чем вы молитесь?

Она посмотрела на него:

– Вероятно, о том же, о чем и вы. Мы все делаем одно и то же.

С этими словами Хания развернулась и прошла мимо Гамаша к выходу из мастерской.

Рейн-Мари в прихожей надевала сапоги и куртку.

– Я отвезу вас в Монреаль, – сказала она.

– Не надо. Я заказала такси.

– Сюда ходят такси? – удивилась Мирна.

– Да. Не знаю точно, на каком языке говорил тот человек, но уверена: он сказал, что будет ждать меня здесь.

Женщины посмотрели на Билли Уильямса, а тот ухмыльнулся и поднял руку. Потом опустил ее и взял ладонь Мирны в свою.

– Я думаю, мы, наверное, сможем отменить такси, – проговорила Рейн-Мари и увидела, что Билли согласно помотал головой.

– Мы тоже поедем, – сказала Клара, и Мирна кивнула.

– Зачем? – спросила Хания.

Клара удивленно посмотрела на нее:

– Затем, что так поступают друзья.

В последний раз взглянув на Три Сосны, Хания увидела старика и старуху на деревенском лугу – старуха стояла, выставив средний палец, и махала на прощание.

Жан Ги попросил Армана присмотреть за Оноре, а сам с Идолой и Анни отправился в кухню.

Они сели у печки.

– Мне нужно сказать тебе кое-что. – Он взглянул на Анни. – О том, что я прежде чувствовал по отношению к Идоле. О нашем с тобой решении.

Арман сидел на скамье, у его ног лежал Фред. Они смотрели, как Оноре играет с другими деревенскими ребятишками, как прыгает вокруг них Анри.

Арман размышлял о работе Клары. Картина напоминала пейзаж. По крайней мере, так сказал бы случайный наблюдатель. Но если бы этот человек всмотрелся внимательнее, то увидел бы топографическую карту. Из тех, что используют в спортивном ориентировании.

Но если бы он задержался перед картиной? Если бы перестал фокусироваться на мелких деталях по отдельности? Тогда он наверняка бы понял, что́ она на самом деле собой представляет. Что́ на самом деле имеет значение.

Он увидел бы, как дороги и реки, холмы и бескрайние поля, каменные стены, леса и луга сливаются в единое целое и возникает образ. Молодая женщина с иссеченным лицом. Но то были не шрамы. Глубокие линии становились путями домой.

– Дед, дед! – закричал Оноре; впрочем, крик его был неразборчивым.

Арман вскочил и бросился к внуку.

Подбежав, он увидел, что дети, все до единого, примерзли языками к штанге ворот.

Минуту спустя Гамаш вместе с Габри, встав на колени, лил теплую воду на нежные детские языки, прилипшие к металлу, и спрашивал себя: зачем они это сделали? Но в свое время это делали Анни и Даниель. Да и сам он так поступал в их возрасте. Он подозревал, что то же самое случалось и с его родителями, когда те были детьми.

Некоторые вещи были просто необъяснимыми.

– Потерпи, – прошептал Арман. – Все будет хорошо.