Луиза Пенни – Безумие толпы (страница 102)

Гамаш указал пальцем на Ханию:

– Оставайтесь здесь.

Подобная манера обращения очень возмутила героиню Судана. И Гамаш не мог винить ее за это. Но ему нельзя было вести себя иначе.

Он вышел на холод и, быстро переговорив с агентом в машине, поспешил к Бовуару и Лакост, оседлавшим снегоходы.

– Оружие при вас? – спросил он, перекрикивая рев двигателей. Когда оба отрицательно покачали головой, он вытащил пистолет из кармана куртки и протянул зятю. – Вот, возьми.

– Это не ваш, – заметил Бовуар, засовывая пистолет в карман.

– Не мой. Взял у агента. Бога ради, не потеряй. У Жильбера ружье. Зарегистрированное. На случай нападения медведей. Хотя я сомневаюсь, что он хоть раз стрелял из него.

– Только потому, что медведи вызывают у него больше симпатии, чем люди.

Гамаш уселся на приготовленный для него снегоход, стоящий впереди, и тоже завел двигатель. Потом пересек дорогу и направился вглубь леса. Бовуар и Лакост двинулись следом.

Они мчались, пригнувшись; ветер обжигал лицо, глаза слезились, щеки онемели от холода. Закладывая резкие виражи, они углублялись все дальше в чащу, торопясь как можно скорее добраться до цели.

Перед последним поворотом Гамаш остановился, сошел со снегохода. То же самое сделали и Бовуар с Лакост.

Остальную часть пути они преодолели бегом, спотыкаясь и поскальзываясь в снегу и на льду. Если кто-то падал, остальные возвращались и поднимали его.

Они бежали к лачуге Жильбера; среди деревьев мелькали красные, голубые, зеленые пятна – это солнце отсвечивало от их курток.

Прежде чем увидеть хижину, они ощутили запах жилья. В домике топилась печь, и аромат дымка плыл в разреженном воздухе. Сделав очередной поворот, они перешли на шаг. Потом по знаку Гамаша свернули с дорожки в лес и двинулись дальше, утопая по колено в снегу. Между стволами впереди показались стены лачуги.

Домик располагался в дальнем конце полянки, над каменной трубой поднимались облачка дыма. Внутри горела газовая лампа, ее мягкие лучи падали через окно на первозданно-чистый снег.

Мирная сценка. Как с рождественской открытки. Или в снежном шаре, до того как его встряхнули.

Но настало время встряхнуть эту картинку.

Гамаш подал знак, и они стремительно пробежали по полянке, резко затормозив у крыльца. Прижавшись к бревнам стены, перевели дыхание.

Ничего. Их не услышали. Лакост вытянула шею, заглянула в окно. Тут же отпрянула.

– Они сидят у печки. По обе стороны, – прошептала она. – Разговаривают.

– Разговаривают? – переспросил Бовуар.

Его рука легла на карман. Жан Ги пока не спешил расстегивать на нем молнию, но через гусиный пух было приятно ощущать очертания оружия.

– Oui. Ружья я не видела. – Изабель высунулась и, еще раз глянув в окно, быстро нырнула вниз. – Жильбер исчез!

– Назад! – приказал Гамаш.

Бовуар и Лакост хотели было завернуть за угол дома, но в этот момент открылась дверь.

Арман выбросил руку в сторону, как это инстинктивно делает отец, защищающий ребенка на пассажирском сиденье, когда происходит что-то неожиданное.

Они замерли.

На маленькое крыльцо вышел Винсент Жильбер и огляделся. Он держал что-то в руках. Что-то длинное и металлическое.

Услышав негромкий треск открывающейся молнии на кармане, он покрутил головой, и его взгляд остановился на Гамаше.

Арман подошел к нему, встал перед ним.

– Что вы здесь делаете, Винсент? – спросил он.

– Что здесь делаете вы, Арман?

Полицейские Sûreté последовали в дом за Винсентом Жильбером.

Гамаш увидел, что Жан Ги держит руку на молнии кармана, еще не расстегнутой до конца, и подал ему знак: еще рано.

Изабель была единственной, кто раньше не бывал в доме святого идиота. Она быстро оглядела комнату.

Медная кровать, отделенная от остального пространства книжными полками, располагалась у одной стены. У другой над потертой деревянной кухонной столешницей теснились шкафчики; рядом стоял старый сосновый обеденный стол. А посередине оставалось место для «гостиной» у печки, в ней-то Жильбер и шуровал кочергой, с которой только что выходил на крыльцо.

В доме было тепло, стоял свежий сосновый и травяной запах. Запах леса. Словно бревенчатые стены были иллюзией. Как и многое другое в этом деле.

Горела газовая лампа, а на печке закипала вода в кофейнике.

Сценка могла бы показаться идеально домашней, если бы не ружье на кофейном столике рядом с кружками, сливочником и сахарницей. Натюрморт родом из Аппалачей.

Перед печуркой стояла пара больших кресел. Одно для одиночества. Два для дружеской беседы.

Ни Генри Дэвид Торо, ни Винсент Жильбер не ждали такой большой компании. Да и двух людей, сидящих в креслах, трудно было назвать друзьями.

– Позвольте? – спросил Гамаш, выходя вперед и показывая на ружье.

– А если не позволю? – хмыкнул Жильбер, поудобнее устраиваясь в кресле и не выпуская из рук кочерги. – Как вам известно, у меня разрешение.

– Верно. Но разрешения целиться в людей у вас нет.

– Оно только лежит на столе, Арман. Какой от него вред?

Пока никакого.

– С вами все в порядке? – спросила Лакост у Эбигейл.

– Да.

– А что с ней могло случиться? – пожал плечами Жильбер.

Изабель перевела взгляд с него на Эбигейл. Она не могла сообразить, кто здесь заложник, а кто захватчик. Она видела, что Гамаш и Бовуар испытывают такие же трудности.

Если Жильбер держал в руках кочергу, практически вцепился в нее, то ружье лежало ближе к Эбигейл.

– Мы просто беседовали, – сказала Эбигейл. – Двое ученых сравнивали впечатления. Но похоже, пришло время прийти к какому-то выводу. Вы так не считаете, доктор Жильбер?

– Считаю, профессор Робинсон. Арман, вы чем-то встревожены?

На самом деле слово «встревожен» не передавало и малой доли его напряжения. Гамаш пытался понять, что происходит.

За этой крайней степенью вежливости скрывалась грубая агрессия – это он видел. Волны невидимой ярости исходили как от Эбигейл, так и от Жильбера. Воздух здесь был разогрет, как в летнюю жару в лесу, но ощущение было такое, будто ты находишься в зале суда, где к концу приближаются долгие слушания по какому-то ужасному делу.

Что говорила Эбигейл? Ученые могут казаться рациональными, но на самом деле они абсолютные рабы своих эмоций, своих чувств. Потому что многие так и не научились справляться с ними.

И еще Гамашу показалось, что в этом столкновении чувствам будет дана воля, однако щадить их никто не будет. Не сегодня. Не в этом зале судебных заседаний.

– Почему вы пришли сюда? – спросил он.

– Мы хотели поговорить с глазу на глаз, – сказала Эбигейл. – Никто никого не принуждал. Кое-что нужно было обсудить.

– И сделать, – добавил Жильбер. – Мы не ожидали здесь кого-то еще.

– А чего вы ожидали? – спросил Бовуар.

Он медленно, аккуратно расстегнул молнию на кармане. Он ощущал тяжесть пистолета и знал, что сможет достать его гораздо быстрее, чем схватит ружье Эбигейл или Жильбер.

И надеялся, что это попробует сделать она.

– Мы предполагали, что нам в конечном счете удастся выяснить отношения, – произнесла Эбигейл. Потом обратилась к Жильберу: – Как эта строка из стихотворения Рут Зардо? Вы наверняка знаете.

– «Не будет ли тогда, как прежде, слишком поздно», – процитировал тот.