Луиза Олкотт – Роза и ее братья (страница 25)
– Этот храбрец совершенно вымотался. Дам ему поспать, постою на часах за него.
И вот, вскинув мушкет на плечо, благородный повелитель принялся расхаживать взад-вперед с достоинством, совершенно очаровавшим юных зрителей. Часовой пробудился, увидел, что произошло, и мысленно распрощался с жизнью. Однако император вернул ему его оружие и с подкупающей улыбкой произнес, указывая на скалу, на которую как раз села ворона:
– Будь храбр, будь зорок и вспомни, что многие поколения смотрят на тебя вон с той пирамиды!
С этими достопамятными словами он удалился, оставив благодарного бойца стоять по стойке смирно – ладонь прижата к виску, на юном лице выражение бесконечной преданности.
Едва успели стихнуть аплодисменты, вызванные этим великолепным представлением, раздался всплеск и пронзительный крик, после чего все бросились к водопаду, который звонкой струей прядал вниз со скалы. Вслед за ним решила прянуть и Нося – и свалилась в озерцо, куда за ней галантно последовал и Джейми в безуспешной попытке ее выудить, – и теперь оба барахтались там, отчасти перепуганные, отчасти довольные неожиданным купанием.
После этой незадачи стало ясно, что промокших до нитки малышей нужно как можно быстрее доставить домой; тележки загрузили, и все двинулись в путь, веселые и довольные, будто горный воздух и действительно «напитал их легкие целительным кислородом» – так выразился доктор Алек, когда Мак заметил, что чувствует себя на удивление жизнерадостно, будто пил шампанское, а не смородиновый морс, который подали с огромным глазурованным тортом с сахарными розами – его прислала вместе с другими лакомствами бабушка Биби.
Роза участвовала во всех развлечениях и ни разу ни словом, ни взглядом не выдала, какую боль причиняет ей вывихнутая лодыжка. Вечером, впрочем, она измыслила предлог не участвовать в играх, села рядом с дядей Алеком и завела с ним оживленную беседу, содержание которой исполнило его изумления и восторга; Роза сообщила ему, что играла с детьми в лошадки, осваивала строевой шаг с легкой пехотой, лазала по деревьям и вообще каких только не делала ужасных вещей: узнай о них бабушки, они бы страшно разохались.
– Но мне решительно все равно, что они скажут, главное, что ты, дядя, не против, – заявила Роза, когда он обрисовал ей воображаемый ужас пожилых дам.
– Ну, их-то пугать дело нехитрое, но ты стала такой бойкой, что того и гляди и меня напугаешь, и что тогда?
– Ну уж нет! На это я никогда не пойду: ты же мой опекун и, если захочешь, наденешь на меня смирительную рубашку. – И Роза рассмеялась, глядя на него, однако при этом села ближе прежнего с доверительным жестом, доставившим ему огромное удовольствие.
– Скажу тебе честно, Рози: я начинаю чувствовать себя человеком, который купил слона и теперь не знает, что с ним делать. Мне казалось, что у меня появился ручной зверек, игрушка на много лет вперед; но ты растешь стремительнее бобового стебля, я и глазом не успею моргнуть, а уж на руках у меня окажется строптивая юная женщина. Тяжела доля мужчины – и дяди!
По счастью, комическое сокрушение доктора Алека прервал танец гоблинов на лужайке: малыши кружились там, точно маленькие призраки, придерживая на головах тыквы, в которых горели свечки: прощальный сюрприз этого вечера.
Роза легла в постель и вскоре обнаружила, что дядя Алек ее не забыл: на ее столике стоял изящный мольберт, а на нем – две миниатюры в бархатной оправе. Лица были ей прекрасно знакомы, и Роза смотрела на них, пока из глаз не хлынули слезы, одновременно и горькие, и светлые: то были лица ее родителей, дивно скопированные с портрета, который стремительно выцветал.
Роза опустилась на колени, обняла маленькое святилище, поцеловала оба портрета и истово произнесла:
– Я сделаю все, чтобы, когда мы увидимся, они мне обрадовались.
Так звучала Розина молитва в день ее четырнадцатилетия.
Через два дня Кэмпбеллы отправились домой в расширенном составе: их сопровождал доктор Алек, а в просторной корзинке уютно устроилась киска Комета, которую снабдили бутылкой молока, тарталетками и кукольным блюдечком, чтобы из него пить, а также ковровым лоскутом в качестве дворцового ложа – она постоянно высовывалась из корзиночки самым премилым образом.
Конца-краю не было объятиям и поцелуям, повсюду махали платки и звучали слова прощания; а когда процессия двинулась, матушка Аткинсон бегом бросилась вдогонку, всучить горячих, с пылу с жару, пирожков «душенькам моим, которым ведь надоест хлеб с маслом – ехать-то целый день!».
Опять двинулись, опять остановились; их с воплями догнали маленькие Снегсы и потребовали вернуть трех котят, которых Нося бесцеремонно засунула в свой саквояж. Бедных котяток, сильно встрепанных, вызволили и вручили хозяевам под громкие сетования маленькой похитительницы, заявившей, что она «взянула их, потомусьто они хотют ехать с сестьитькой Кометей».
Третья попытка – и вновь остановка: их нагнал Фрэнк с корзинкой, в ней лежал забытый обед, хотя раньше все утверждали, что корзинка точно погружена.
После этого все пошло гладко, длинную дорогу им скрасили Нося и киса, они так забавно играли, что их объявили всеобщими благодетелями.
– А Роза не хочет домой, она знает, что у бабушек не будет ей такой воли, как в «Уютном уголке», – заметил Мак уже на подъезде к дому.
– А вот и будет, если захочу, по крайней мере в первое время, и сейчас объясню почему. Я растянула лодыжку, когда упала с Простака, и она болит все сильнее и сильнее, хотя я, как могла, ее лечила и прятала, чтобы никого не беспокоить, – нахмурившись от боли, прошептала Роза, перед тем как вылезти из экипажа: ей очень хотелось, чтобы дядя отнес в дом ее, а не поклажу.
Она так и не поняла, как Маку удалось затащить ее на крыльцо, а потом на диван в гостиной, – ей и ступить на землю не понадобилось.
– Ты обязательно поправишься при должном уходе; и вот что – если лодыжка будет болеть и тебе придется лежать, я готов быть твоим лакеем. Так будет по-честному: я не забыл твою доброту.
И Мак побежал за Фиби, преисполненный благодарности и желания делать добро, – только очки ярко сверкали.
Глава пятнадцатая
Сережки
Растяжение оказалось серьезным во многом из-за того, что его вовремя не залечили, и доктор Алек велел Розе как минимум неделю лежать на диване; она в ответ горестно застонала, но возражать не решилась, чтобы мальчики не пришли читать ей нотации о пользе терпения, которые она когда-то читала им.
Настала очередь Мака проявить заботу, и он сполна вернул кузине долг; в школу его по-прежнему не пускали, досуга у него хватало, и почти весь его он посвящал Розе. Он готов был на многое, даже позволил ей поучить его вязанию – предварительно заверив себя в том, что многие храбрые шотландцы умеют «стучать спицами». Впрочем, согласился он не раньше, чем Роза дала торжественную клятву держать язык за зубами; пусть прозвище Мистер Очкарик его не обижало, но вот Бабушку его юная душа уже бы не стерпела, и при приближении любого из членов Клана вязанье, как по волшебству, исчезало из его рук, причем такие резкие движения не лучшим образом сказывались на узоре будущего пледа.
Однажды в солнечный погожий полдень Роза усердно трудилась над этим пледом, уютно устроившись на диванчике в зале на втором этаже, Джейми и Нося (которых Розе ссудили для развлечения) играли в уголке в дочки-матери, причем роль дочек исполняли Комета и Розина старая кукла.
Тут вдруг вошла Фиби с визитной карточкой. Роза прочитала ее, сморщилась, потом рассмеялась и объявила:
– Я приму мисс Блиш.
И тут же придала лицу светское выражение, вытащила зеркальце, пригладила кудряшки.
– Ах, милочка, как ты поживаешь? Я что ни день все пыталась к тебе зайти с самого вашего возвращения, но у меня столько визитов, раньше никак не получалось. Я так рада, что ты одна: маман сказала, что я могу остаться подольше, я принесла коклюшки и кружево, хотела тебе показать, получается премиленько! – воскликнула мисс Блиш, наградив Розу поцелуем, который та вернула без особой теплоты, не забыв, впрочем, поблагодарить гостью за внимание и попросить Фиби подвинуть поближе кресло.
– Как прелестно иметь собственную горничную! – заметила Ариадна, суетливо устраиваясь в кресле. – Но полагаю, милочка, тебе очень одиноко, тебе нужна задушевная подруга.
– У меня есть кузены… – с достоинством начала Роза, которую сильно задел покровительственный тон посетительницы.
– Ах, полно, милочка! Как же можно дружить с такими большими мальчиками? Маман считает, что тебе не пристало проводить с ними много времени.
– Мне они как братья, и бабушки не видят в этом ничего предосудительного, – довольно резко ответила Роза, убежденная, что мисс Блиш это решительно не касается.
– Я всего лишь хотела сказать, что буду рада стать твоей задушевной подругой, потому что мы так мерзко поссорились с Хетти Масон и теперь не разговариваем. Она ужасная злюка и мне больше не нужна. Представляешь, съела карамельку, которую я ей дала, а сама взамен ничего, да еще и не пригласила меня к себе на праздник. Карамельку я бы еще простила, но такое грубое пренебрежение – это уж слишком, поэтому я сказала, что видеть ее больше не хочу до самого конца жизни.
– Это очень мило с твоей стороны, но мне, пожалуй, не нужна задушевная подруга, – заметила Роза, когда Ариадна перестала поджимать губы и покачивать белокурой головкой в осуждение невоспитанной Хетти Масон.