Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 108)

Бедная Джо, для неё это были мрачные дни, ибо что-то похожее на отчаяние охватило её, когда она подумала о том, чтобы провести всю свою жизнь в этом тихом доме, посвящая себя однообразным заботам, нескольким маленьким удовольствиям и долгу, который, казалось, никогда не станет легче выполнять.

«Я не могу сдержать слово. Я никогда не была предназначена для такой жизни, и я знаю, что убегу и сделаю что-нибудь отчаянное, если кто-нибудь не придёт мне на помощь», – сказала она себе, когда её первые усилия пошли прахом и она впала в угрюмое, печальное состояние, которое часто наступает, когда человек сильной воли вынужден уступить неизбежному.

Но кто-то действительно помог ей, хотя Джо не сразу узнала своих добрых ангелов, потому что они явились ей в виде знакомых людей, волшебство же их было простым и лучше всего подходившим бедной человеческой природе. Она часто просыпалась по ночам, думая, что Бет зовёт её, и когда вид маленькой пустой кровати заставлял её плакать и горько взывать в непокорной печали: «О, Бет, вернись! Вернись!» – она с тоской протягивала свои руки в пустоту не напрасно. Ибо, так же быстро услышав её рыдания, как однажды до неё дошёл едва слышный голос её сестры, мать пришла, чтобы утешить её не только словами, но и терпеливой нежностью, которая успокаивает прикосновением, слезами – немым напоминанием о бо́льшем горе, чем у Джо, и прерывистым шёпотом, более красноречивым, чем мольбы, потому что полное надежды смирение шло рука об руку с естественной печалью. Священные мгновения, когда сердце говорило с сердцем в ночной тишине, превращая скорбь в благословение, утоляющее горе и укрепляющее любовь. Почувствовав это, Джо представила, что ей легче нести своё бремя, долг становится приятнее, а жизнь – более сносной, если смотреть на неё из безопасного укрытия материнских объятий.

Когда больное сердце немного утешилось, беспокойный ум тоже обрёл помощь, ибо однажды она зашла в кабинет отца и, склонившись над милой седой головой, поднявшейся от бумаг, чтобы поприветствовать её со спокойной улыбкой, Джо очень скромно сказала: «Папа, поговори со мной, как ты разговаривал с Бет. Мне это нужно сейчас больше, чем ей, потому что я делаю всё не так».

«Моя дорогая, ничто не сможет меня так утешить, как этот разговор», – ответил он с дрожью в голосе и обнял дочь обеими руками, как будто он тоже нуждался в помощи и не боялся просить о ней.

Затем, сев в маленькое кресло Бет рядом с ним, Джо рассказала о своих бедах, о возмущённой скорби утраты, о бесплодных усилиях, которые обескураживали её, о недостатке веры, из-за чего жизнь казалась такой мрачной, и о том печальном замешательстве, которое мы обычно называем отчаянием. Она полностью ему доверилась, он оказал необходимую ей поддержку, и они оба нашли в этом утешение. Ибо пришло время, когда они могли разговаривать друг с другом не только как отец и дочь, но и как мужчина и женщина, способные с радостью быть полезными друг для друга со взаимным сочувствием и любовью. Счастливые, познавательные часы, проведённые там, в старом кабинете, который Джо называла «церковью одного адепта», откуда она вышла с обретённым мужеством, восстановленной бодростью и более смиренным духом. Ибо родители, научившие одно своё дитя, как бесстрашно встретить смерть, теперь пытались научить другое – принять жизнь без уныния или недоверия и использовать доступные прекрасные возможности с благодарностью и энергией.

И другая помощь пришла к Джо – со стороны скромных, полезных обязанностей и удовольствий, чью благотворную роль в её спасении нельзя отрицать и которые она постепенно научилась замечать и ценить. Мётлы и кухонные полотенца уже не казались Джо такими отвратительными, какими были когда-то, потому что всем этим заведовала Бет, и что-то от её домовитого духа словно сохранилось в маленькой швабре или старой щётке, которые так и не выбросили. Пользуясь ими, Джо поймала себя на том, что напевает песни, которые раньше напевала сестра, подражая аккуратности Бет и нанося то тут, то там небольшие штрихи, поддерживающие свежесть и уют, что стало первым шагом к тому, чтобы сделать дом счастливым, хотя она и не догадывалась об этом, пока Ханна ей не сказала, одобрительно пожимая руку:

– Чуткая вы малютка, удумали не дать нам соскучиться по нашей-то дорогой овечке. Мы мало говорим, да всё видим, и Господь вас вознаградит за это, увидите, уж Он вознаградит.

Когда они вместе сидели за шитьём у Мэг, Джо заметила, насколько лучше стала её сестра, насколько красиво она стала говорить, как много она знала о добрых женских порывах, мыслях и чувствах, как она была счастлива с мужем и детьми и как много они все делали друг для друга.

– Брак всё-таки прекрасная вещь. Интересно, расцвела бы я хотя бы наполовину так, как ты, если бы тоже попробовала? Уж я-то всегда считала, что да, – сказала Джо, сооружая воздушного змея для Деми в перевёрнутой вверх дном детской.

– Это как раз то, что тебе нужно, чтобы раскрыть нежную женственную сторону твоей натуры, Джо. Ты похожа на плод каштана – колючая снаружи, но шелковисто-мягкая внутри, и у тебя прекрасное ядро, если до него добраться. Любовь однажды заставит тебя показать своё сердце, и тогда грубая оболочка спадёт.

– Плоды каштанов раскрываются от мороза, мэм, и требуется хорошая встряска, чтобы они упали с дерева на землю. Мальчишки обожают собирать каштаны, а мне не хочется, чтобы они засунули меня в мешок, – ответила Джо, склеивая воздушного змея, которого никогда не унесёт ни один порыв ветра, потому что Дейзи привязала себя к нему вместо хвоста.

Мэг рассмеялась, с радостью увидев слабый проблеск прежнего духа Джо, но она считала своим долгом отстаивать своё мнение с помощью всех доводов из своего арсенала, и сестринские беседы не пропали даром, тем более что двумя самыми действенными аргументами Мэг были дети, которых нежно любила Джо. Горе лучше всего раскрывает некоторые сердца, и Джо была почти готова к тому, чтобы её засунули в мешок. Ещё немного солнечного света, чтобы каштан созрел, и тогда уже не мальчишка будет нетерпеливо трясти дерево, а мужская рука потянется, чтобы осторожно вытащить ядро из кожуры и убедиться, что оно крепкое и сладкое. Если бы она заподозрила это, то закрылась бы покрепче и стала бы ещё более колючей, чем когда-либо, к счастью, она не думала о себе, поэтому, когда пришло время, она сама упала с дерева на землю.

Итак, если бы она была героиней из нравоучительного сборника рассказов, она должна была бы в этот период своей жизни обрести совершенную святость, отреклась бы от мира и пошла творить добро в увядшем чепце, с религиозными брошюрами в кармане. Но, видите ли, Джо не была героиней, она была всего лишь борющейся с трудностями живой девушкой, как и сотни других, и она просто действовала в соответствии со своей природой, будучи грустной, сердитой, апатичной или активной, как подсказывало ей настроение. В высшей степени достойно говорить, что мы будем стремиться стать добродетельными, но мы не можем сделать этого сразу, и требуются длительные, мощные и совместные усилия, прежде чем некоторые из нас даже найдут правильную дорогу. Джо далеко продвинулась по этому пути, она училась исполнять свой долг, и если у неё это не получалось, она чувствовала себя несчастной, но исполнять его бодро – ах, это было совсем другое дело! Она часто говорила, что хочет сделать что-то исключительное, как бы трудно это ни было, и теперь её желание исполнилось, ибо что может быть прекраснее, чем посвятить свою жизнь отцу и матери, стараясь сделать их дом таким же счастливым для них, каким они делали его для неё? И если трудности были необходимы для того, чтобы сделать усилия ещё исключительнее, что могло бы быть более трудной задачей для беспокойной, целеустремлённой девушки, чем отказаться от своих надежд, планов и желаний, с радостью проживая свою жизнь ради ближних?

Провидение поймало её на слове. Перед ней встала задача, не такая, как она ожидала, а ещё лучше, потому что её собственное «я» не принимало в этом никакого участия. Что ж, сможет ли она это сделать? Она решила, что попробует, и в своей первой попытке обрела помощников, на которых я до этого намекала. Ещё один помощник был ей дан, и она приняла его не как награду, а как утешение, подобно Христиану, принявшему отдых, обретя его в маленькой беседке, где он уснул, когда взбирался на гору под названием Затруднение[148].

– Почему ты ничего не пишешь? Это всегда делало тебя счастливой, – спросила однажды мать, когда приступ уныния омрачил душу Джо.

– У меня не хватает храбрости писать, а если бы и хватило, никому нет дела до моих произведений.

– Нам есть дело. Напиши что-нибудь для нас, и не обращай внимания на остальной мир. Попробуй, дорогая. Я уверена, что это пошло бы тебе на пользу и очень порадовало бы нас.

– Не уверена, что у меня получится.

Но Джо выдвинула свой письменный стол и начала просматривать свои незаконченные черновики.

Через час её мама заглянула в комнату и увидела дочь, бойко царапающую пером, сидя в своём чёрном переднике с сосредоточенным выражением лица, что заставило миссис Марч улыбнуться и ускользнуть, оставшись очень довольной успехом своего предложения. Джо так и не поняла, как это произошло, но в этом рассказе оказалось что-то проникающее прямо в сердце читателя, так как, когда её семья насмеялась и наплакалась над этим произведением, отец отправил его, во многом против воли автора, в редакцию одного из популярных журналов, и, к её крайнему удивлению, рассказ не только купили, но и запросили другие редакции. После публикации этого небольшого рассказа последовали письма от нескольких персон, чья похвала была честью, газеты перепечатывали его, незнакомые люди, как и друзья, восхищались им. Для такого пустяка успех был огромный, и Джо теперь была удивлена не меньше, чем когда её роман одобряли и осуждали одновременно.