Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 104)
Это умиротворение явилось для всех них благом, чтобы подготовить их к грядущему скорбному часу, так как со временем Бет стала чаще говорить, что швейная игла «такая тяжёлая», а затем отложила её навсегда. Разговоры стали утомлять её, лица окружающих – беспокоить, боль всё сильнее заявляла о себе, и безмятежный дух Бет был печально омрачён недугом, терзавшим её слабую плоть. Увы! Какими тяжкими были дни, какими бесконечно долгими – ночи, как болели сердцем и как страстно молились те, кто любил её больше всего, когда они были вынуждены видеть исхудавшие руки, умоляюще протянутые к ним, и слышать горький крик: «Помогите мне, помогите!», понимая, что помочь ей нельзя. Печальное помрачение безмятежной души, острая борьба молодой жизни со смертью – и то, и другое было милосердно кратким, а затем естественное сопротивление закончилось, прежняя умиротворённость Бет вернулась к ней, сделав её ещё более прекрасной, чем когда-либо. С разрушением её хрупкого тела душа Бет окрепла, и хотя она мало говорила, окружающие чувствовали, что она готова, видели, что первый призванный пилигрим был самым достойным, и ждали вместе с ней на берегу, пытаясь увидеть лучезарных существ, которые придут, чтобы принять её к себе, когда она переправится через реку.
Джо не отходила от неё ни на час с тех пор, как Бет сказала: «Я чувствую себя сильнее, когда ты со мной». Она спала на кушетке в комнате Бет, часто просыпаясь, чтобы поддерживать огонь в камине, накормить, поднять или обслужить терпеливое существо, которое редко о чём-либо просило, «стараясь не доставлять хлопот». Весь день она бродила по комнате, ревнуя к любой другой сиделке и гордясь тем, что выбрали её, больше, чем любой другой честью, которая когда-либо выпадала на её долю в жизни. Для Джо это были драгоценные и полезные часы, ибо теперь её сердце проходило ту школу, в которой нуждалось. Уроки терпения были преподаны ей так деликатно, что она не могла не усвоить их: милосердие ко всем, прекрасная натура, которая может простить и по-настоящему забыть любое зло, верность долгу, облегчающему самые большие трудности, истинная преданность безбоязненной и безоговорочной вере.
Просыпаясь, Джо часто обнаруживала, что Бет читает свою потрёпанную книжечку, слышала, как сестра тихо поёт, чтобы скоротать бессонную ночь, или видела, как она закрывает лицо ладонями, и её слёзы медленно струятся сквозь прозрачные пальцы, и Джо лежала, наблюдая за ней, слишком глубоко задумавшись, чтобы плакать, чувствуя, что Бет по-своему, непосредственно и неэгоистично пытается отучить себя от дорогой ей прежней жизни и подготовить себя к миру иному с помощью священных утешительных слов, тихих молитв и музыки, которую она так любила.
Созерцание этого повлияло на Джо больше, чем самые мудрые проповеди, самые священные псалмы, самые пылкие молитвы, которые могли звучать из любых уст. Ибо глазами, прояснившимися от многих слёз, и сердцем, смягчённым нежнейшей печалью, она познала красоту жизни своей сестры – небогатой событиями, бескорыстной, но полной подлинных добродетелей, которые «цветущим в прахе пахнут лепестком»[143], самозабвение, благодаря чему о самых смиренных людях на земле быстрее всего вспоминают на небесах, – истинное достижение, доступное всем.
Как-то ночью Бет просматривала книги на своём столике в поисках той, которая могла бы заставить её забыть о смертельной усталости, которую было почти так же трудно вынести, как боль, и, переворачивая страницы своего с детства любимого «Путешествия пилигрима», она нашла маленький листок бумаги, исписанный неразборчивым почерком Джо. Имя на нём привлекло её внимание, и размытые строки убедили её в том, что на него падали слёзы.
«Бедная Джо! Она крепко спит, так что не буду её будить, чтобы спросить разрешения прочесть. Она показывает мне все свои произведения, не думаю, что она будет возражать, если я взгляну и на это стихотворение», – подумала Бет, взглянув на свою сестру, лежащую на ковре, рядом с каминными щипцами, готовую проснуться, как только бревно рассыплется на угли.
Какими бы испачканными кляксами, несовершенными и слабыми ни были эти строки, они оставили на лице Бет след невыразимого утешения, ибо единственным, о чём она сожалела, было то, что ею было сделано так мало, но стихи, казалось, убеждали её в том, что жизнь была прожита не напрасно и что её уход не принесёт родным отчаяния, которого она боялась. Пока она сидела, сжимая в руках листок, обугленное полено в камине развалилось на части. Джо вскочила, разворошила угли в камине и подкралась к кровати, надеясь, что Бет заснула.
– Я не сплю, но так счастлива, дорогая. Видишь, я нашла это и прочитала. Я знала, что ты будешь не против. Неужели я стала для тебя всем этим, Джо? – спросила она с задумчивой, смиренной серьёзностью.
– О, Бет, намного, намного больше! – И голова Джо склонилась на подушку рядом с головой сестры.
– Тогда я не считаю, что прожила свою жизнь впустую. Я не так хороша, какой ты меня описала, но я старалась поступать правильно. И теперь, когда уже слишком поздно даже начинать делать что-то большее, это такое утешение – знать, что кто-то так сильно любит меня и чувствует, что я чем-то помогла.
– Больше, чем кто бы то ни был во всём мире, Бет. Раньше я думала, что не смогу отпустить тебя, но я свыкаюсь с мыслью, что не теряю тебя, что ты станешь значить для меня больше, чем когда-либо, и смерть не сможет разлучить нас, хотя кажется, что грядёт разлука.
– Я знаю, что смерти это не удастся, и я больше не боюсь её, потому что уверена, что останусь твоей Бет, буду любить и помогать тебе больше, чем при жизни. Ты должна занять моё место, Джо, и быть всем для отца и матери, когда меня не станет. Они обратятся к тебе за помощью, не подведи их, и если тебе будет трудно справляться в одиночку, помни, что я не забуду о тебе и что ты станешь счастливее, помогая своим близким, чем если ты напишешь великолепные книги или объездишь весь мир, потому что любовь – это единственное, что мы можем унести с собой, когда уйдём в другой мир, и она облегчает наш конец.
– Я постараюсь, Бет.
И именно тогда Джо отказалась от своих прежних устремлений, посвятила себя новому и лучшему призванию, признав убожество остальных желаний и почувствовав благословенное утешение веры в бессмертие любви.
Итак, весенние дни приходили и уходили, небо прояснялось, земля покрывалась зеленью, цветы довольно рано начали распускаться, и птицы вернулись как раз вовремя, чтобы проститься с Бет, которая, как усталый доверчивый ребёнок, цеплялась за руки, которые направляли её всю жизнь, а теперь отец и мать нежно провели её по Долине Тени, чтобы вручить Богу.
Редко, разве только в книгах, умирающие произносят запоминающиеся слова, удостаиваются видений или уходят с блаженным выражением лица, и те, кто провожал многих умирающих, знают, что для большинства из них конец наступает так же естественно и просто, как сон. Как и надеялась Бет, «отлив прошёл легко», и в тёмный предрассветный час, на той же груди, на которой она сделала свой первый вдох, она тихо сделала свой последний выдох, без прощальных слов, но с любящим взглядом, с лёгким «ах».
Со слезами и молитвами мать и сёстры нежными руками подготовили её к долгому сну, который никогда больше не омрачится страданием; их благодарные глаза увидели на лице покойной прекрасную безмятежность, которая вскоре пришла на смену печальному терпению, так долго терзавшему их сердца, и с благоговейной радостью поняли, что смерть их любимицы явилась ей как добрый ангел, а не как призрак, наводящий ужас.
Когда наступило утро, огонь в камине погас впервые за много месяцев, место Джо опустело, и в комнате наступила тишина. Но птичка беспечно пела на распускающейся ветке неподалёку от дома, подснежники только что распустились под окном, и весеннее солнце лило свой свет, как благословение, на безмятежное лицо на подушке, лицо, полное такого лишённого страдания покоя, что те, кто любил его больше всего на свете, улыбались сквозь слёзы и благодарили Бога за то, что Бет наконец хорошо.