Луиза Олкотт – Маленькие женщины. Хорошие жены (страница 103)
– Как ты думаешь, Джо стала бы презирать меня так же, как ты?
– Да, если бы она увидела тебя сейчас. Она ненавидит лентяев. Почему бы тебе не сделать что-нибудь исключительное и не заставить её полюбить тебя?
– Я сделал всё, что мог, но это было бесполезно.
– Ты имеешь в виду, хорошо окончить колледж? Это было не больше, чем следовало бы сделать ради твоего дедушки. Было бы позорно провалиться, потратив столько времени и денег, когда все знали, что ты в состоянии преуспеть.
– Я и правда провалился, что бы ты ни говорила, потому что Джо меня не любит, – начал Лори, уныло подпирая голову рукой.
– Нет, не провалился, и ты признаешь это в конце концов, потому что это пошло тебе на пользу и доказало, что ты мог бы чего-то добиться, если бы постарался. Если бы ты только поставил перед собой какую-нибудь другую цель, ты бы скоро снова стал самим собой, бодрым и счастливым, и забыл бы о своих невзгодах.
– Это невозможно.
– Попробуй, и увидишь. И не нужно пожимать плечами, думая: «Много она знает о таких вещах». Я не претендую на мудрость, но я наблюдательна и замечаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Меня интересует опыт людей, их противоречивость, и хотя я не могу всего этого объяснить, я запоминаю и использую это в своих интересах. Люби Джо хоть всю жизнь, если хочешь, но не позволяй этому чувству испортить тебя, потому что нехорошо отбрасывать так много славных даров только из-за того, что ты не можешь получить желаемое. Ну вот, я больше не буду читать тебе морали, так как знаю, что ты проснёшься и будешь вести себя как мужчина, вопреки этой жестокосердной девчонке.
Несколько минут оба молчали. Лори сидел, вертя маленькое колечко на пальце, а Эми наносила последние штрихи на торопливый набросок, над которым работала, пока говорила. Затем она положила листок ему на колени, спросив только:
– Что скажешь?
Он взглянул, а затем улыбнулся, так как не мог сдержать улыбки, ведь эскиз был выполнен великолепно: вытянутая фигура лениво лежит на траве с апатичным выражением лица и полузакрытыми глазами, держа в руке сигару, от которой исходит маленький клуб дыма, окутывающий голову мечтателя.
– Как ты хорошо рисуешь! – сказал он, искренне удивляясь и радуясь её мастерству, и добавил, усмехнувшись: – Да, это я.
– Какой ты есть сейчас. А вот таким ты был. – И Эми положила ещё один эскиз рядом с тем, который он держал в руках.
Рисунок был сделан далеко не так хорошо, но в нём были жизнь и дух, которые искупали множество недостатков, и он так ярко напоминал о прошлом, что внезапная перемена промелькнула на лице молодого человека, пока он разглядывал этот эскиз. Это был всего лишь карандашный рисунок Лори, укрощающего лошадь. Шляпа и пальто были сняты, и каждый изгиб энергичной фигуры, решительное лицо и властная поза были полны силы и значения. Красивое животное, только что укрощённое, стояло, выгнув шею под туго натянутыми поводьями, нетерпеливо постукивая одной ногой по земле и навострив уши, словно прислушиваясь к голосу человека, который одолел его. Во взъерошенной гриве коня, в развевающихся волосах и прямой осанке всадника было что-то говорившее о внезапно прерванном движении, о силе, мужестве и юношеской жизнерадостности, которые резко контрастировали с расслабленной грацией эскиза «Dolce far niente». Лори ничего не сказал, но Эми заметила, что, переводя взгляд с одного рисунка на другой, он покраснел и сжал губы, как будто прочитал и воспринял небольшой урок, который она ему преподала. Она осталась довольна и, не дожидаясь, пока он заговорит, сказала своим обычным жизнерадостным тоном:
– Разве ты не помнишь тот день, когда изображал из себя Рэйри[139], укрощая Проказника, и мы все смотрели на это? Мэг и Бет испугались, Джо хлопала в ладоши и подпрыгивала, а я сидела на заборе и рисовала тебя. На днях я нашла этот набросок в своей папке, подправила его и сохранила, чтобы показать тебе.
– Премного благодарен. С тех пор ты стала значительно лучше рисовать, и я тебя поздравляю с этим. Могу ли я, находясь в «раю для медового месяца», рискнуть предположить, что пять часов – это время обеда в вашем отеле?
С этими словами Лори встал, вернул рисунки Эми, поклонившись с улыбкой, и посмотрел на часы, как бы напоминая ей, что даже нравоучения должны иметь конец. Он попытался принять прежний непринуждённый, безразличный вид, но теперь это было явным притворством, потому что толчок к пробуждению был более действенным, чем он мог признать. Эми почувствовала небольшую прохладность в его поведении и сказала себе:
«Ну вот, я его обидела. Что ж, я рада, если урок пойдёт ему на пользу, даже если после этого он меня возненавидит, мне жаль, но это была правда, и я не могу забрать свои слова обратно».
Они смеялись и болтали всю дорогу домой, и маленький Батист, сидевший сзади над ними, подумал, что месье и мадемуазель были в замечательном настроении. Но им обоим было не по себе. Дружеское доверие было подорвано, туча затмила солнце, и, несмотря на их внешнюю весёлость, в сердце каждого из них закралось тайное недовольство.
– Мы увидимся с вами сегодня вечером, mon frère?[140] – спросила Эми, когда они прощались у двери комнаты её тёти.
– К сожалению, у меня назначена встреча. До свидания, мадемуазель. – И Лори наклонился, словно для того, чтобы поцеловать ей руку на иностранный манер, что шло ему гораздо больше, чем многим другим мужчинам. Но что-то в его лице заставило Эми сказать быстро и сердечно:
– Нет, будь собой, Лори, и попрощайся со мной по-старому. Я бы предпочла сердечное английское рукопожатие всем сентиментальным прикладываниям к ручке, принятым во Франции.
– До свидания, дорогая. – И с этими словами, произнесёнными тоном, который ей понравился, Лори покинул её, крепко, почти до боли, пожав ей руку.
На следующее утро вместо обычного визита Лори послал Эми записку, которая заставила её улыбнуться в начале и вздохнуть в конце.
– Какой молодец Лори! Я рада, что он уехал, – сказала Эми, одобрительно улыбнувшись. В следующее мгновение её лицо вытянулось, когда она оглядела пустую комнату, добавив с невольным вздохом: – Да, я рада, но как мне будет его не хватать.
Глава 17
Долина смертной тени
Когда первая горечь прошла, семья смирилась с неизбежным и постаралась перенести это не падая духом, помогая друг другу возросшей привязанностью, которая появляется, чтобы нежно связать семью вместе в трудные времена. Они решили не думать о своём горе, и каждый по мере сил старался сделать этот последний год счастливым.
Бет была отведена самая уютная комната в доме, и в ней было собрано всё, что девушка больше всего любила: цветы, картины, её пианино, маленький рабочий столик и ненаглядные кошечки. Туда переместились лучшие книги отца, мягкое кресло матери, письменный стол Джо, самые удачные эскизы Эми, а Мэг каждый день водила своих детей сюда в паломничество любви, чтобы доставить радость тёте Бет. Джон втайне ото всех выделил небольшую сумму, чтобы иметь удовольствие угощать больную фруктами, которые она так любила и о которых мечтала. Старая Ханна без устали готовила изысканные блюда, чтобы возбудить прихотливый аппетит девушки, роняя в еду слёзы во время готовки, а из-за моря приходили небольшие подарки и весёлые письма, казалось приносившие тёплое дыхание и ароматы из стран, которые никогда не знали зимы.
Здесь, лелеемая, как домашняя святая в своём святилище, сидела Бет, спокойная и занятая делом, как всегда, ибо ничто не могло изменить её милую, бескорыстную натуру, и, даже готовясь уйти из жизни, она старалась сделать счастливее тех, кого она была вынуждена оставить.
Ослабевшие пальцы Бет никогда не знали покоя, и одним из её развлечений было мастерить маленькие вещицы для школьников, ежедневно проходивших мимо дома, бросать из окна варежки для пары посиневших от холода рук, игольницу для какой-нибудь маленькой мамы множества кукол, перочистки для юных писцов, с трудом пробирающихся сквозь дебри крючков и палочек, альбомы с вырезками для глаз, любящих рассматривать картинки, и всевозможные милые приспособления, пока дети, вынужденные взбираться по лестнице учений, не обнаружили, что их путь усыпан цветами, и не стали считать нежную дарительницу своего рода феей-крёстной, которая сидела наверху, осыпая их подарками, чудесным образом соответствующими их вкусам и потребностям. Если Бет и хотела какого-то вознаграждения, она находила его в светящихся от радости маленьких лицах, всегда обращённых к её окну с кивками и улыбками, и в забавных коротких письмах, приходивших к ней полными клякс и слов благодарности.
Первые несколько месяцев были очень счастливыми, и Бет часто оглядывала свою залитую солнцем комнату, говоря: «Как красиво!», когда все домашние собирались вместе у неё, дети пихались и шумели на полу, мать и сёстры сидели рядом за работой, а отец читал своим приятным голосом некоторые места из мудрых старых книг, которые, казалось, содержали много добрых и утешительных слов, таких же актуальных сейчас, как и столетия назад, когда они были написаны, – комната превратилась в маленькую часовню, где отец-священник учил свою паству трудным урокам, которые все должны усвоить; он пытался показать, что любовь может утешить надежда, а смирение становится возможным благодаря вере. Это были простые проповеди, проникавшие прямо в души тех, кто их слушал, ибо отец был священником Бога, и частая дрожь в голосе делала более красноречивыми слова, которые он произносил или читал.