Луиза Олкотт – Маленькие мужчины выросли (страница 22)

Вооружившись раскаленной докрасна кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками с сушилки, Нэн пошла обратно в сарай и собралась сделать все возможное для самого серьезного чрезвычайного случая в ее практике. Мальчики застыли, как изваяния, – один из безнадежности, другой из покорности судьбе, – и Нэн призвала все свое хваленое бесстрашие, чтобы половчее исполнить необходимое.

– Так, Роб, потерпи минутку, и опасность позади. Становись рядом, Тед, вдруг ему станет дурно.

Роб закрыл глаза, стиснул руки и выпрямился, как герой. Тед опустился подле него на колени, бледный как полотно и слабый, как девица, – юношу терзали угрызения совести, а сердце замирало в груди при мысли, что брат страдает из-за его упрямства. Мгновение – и все кончилось, прозвучал лишь тихий стон, зато, когда Нэн взглядом попросила помощника подать ей воду, оказалось, что Теду она больше нужна: бедняга упал в обморок и лежал на полу жалкой грудой рук и ног.

Роб рассмеялся, а Нэн, приободренная этим неожиданным звуком, твердой рукой перевязала рану, хотя на лбу у нее выступили капли пота и ей пришлось разделить воду с пациентом номер один, а после заняться пациентом номер два. Тед серьезно устыдился и пал духом, когда узнал, как подвел всех в решающую минуту, и умолял никому не рассказывать – ведь он же не виноват; а потом, словно в довершение своего позора, он еще и разразился истерическими рыданиями – мужская гордость его была уязвлена, зато душа успокоилась.

– Ну-ну, все позади, и необязательно остальным об этом знать, – отрывисто бросила Нэн несчастному Теду, который икал у Роба на плече, захлебываясь истерическим смехом и рыданиями, пока брат его успокаивал, а юная докторша обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа.

– Так, мальчики, слушайте внимательно и запоминайте. Тревожить остальных мы пока не будем: я все обдумала и поняла, что переполошились мы напрасно. Я мимоходом заметила, как Дон лакает воду – он такой же бешеный, как я. Но чтобы угомониться, взять себя в руки и на время спрятать от остальных виноватые мордашки, нам надо съездить в город к моему старому другу доктору Моррисону: пусть оценит мою работу и даст нам капельку успокоительного, а то мы больно переволновались из-за пустяка. Роб, сиди спокойно, а ты, Тед, запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я все равно не знакома с этими девицами Пенниман, а Дейзи с радостью воспользуется нашей комнатой на время чая – ну а мы перекусим у меня и вернемся домой веселые, как птички.

Нэн своей говорливостью выплескивала тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей показать; мальчики тотчас же одобрили ее замысел, ибо действие куда лучше томительного ожидания. Тед побрел к насосу умыться и растереть побледневшие щеки, а после запряг лошадь. Роб смирно лежал на сене и опять глядел на ласточек – он переживал памятные минуты жизни. Еще совсем юный, теперь он внезапно задумался о смерти, и мысли эти заронили в нем зерно рассудительности, ибо это большое потрясение, когда в повседневной суете тебя вот так застает врасплох угроза необратимой перемены. Каяться ему было не в чем, оплошностей он совершил мало, зато в жизни вечной мог спокойно вспоминать множество счастливых, с пользой проведенных лет. Потому Роба не терзали страхи, не мучали сожаления, а самое главное – его дух поддерживало и приободряло глубокое – пусть и неброское – благочестие.

«Mein Vater»[41], – тотчас же мелькнуло у него в голове, ведь Роб занимал особое место в сердце профессора, и утрата старшего сына стала бы для джентльмена тяжким ударом. Губы, еще недавно крепко сжатые перед лицом каленого железа, при этих словах дрогнули, ибо юноша вспомнил о милосердном Отце, который никогда не оставляет своих чад и помогает им в тяжелую минуту; сложив руки, Роб от всего сердца помолился, как не молился прежде, – прямо на сене, под тихое чириканье гнездящихся птиц. Молитва пошла ему на пользу; благоразумно доверившись Господу в своем страхе и сомнениях, мальчик приготовился к любому исходу – пусть свершится, что суждено, а ему на ближайшее время предстоит лишь одна задача – не терять бодрости духа, не жаловаться и надеяться на лучшее.

Нэн потихоньку стянула шляпу и оставила на подушечке для булавок записку для Дейзи: объяснила, что взяла мальчиков покататься и не вернется до чая. Затем поспешила обратно к сараю и отметила, что пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Они залезли в коляску, поместив Роба на заднем сиденье и повыше подняв ему ногу, – и уехали с самым веселым и беззаботным видом, точно ничего не случилось.

Доктор Моррисон большого значения происшествию не придал, однако Нэн сообщил, что она поступила правильно, а когда успокоенные братья спустились на первый этаж, добавил шепотом:

– Отошлите пока собаку и за мальчиком понаблюдайте. Ему вида не показывайте, а если заметите что-то подозрительное, сообщите мне. В таких случаях наверняка знать нельзя. Лишняя осторожность не повредит.

Нэн кивнула и, радуясь, что сняла с плеч ответственность, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – он обещал приехать позже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме Нэн, открытом для нее на все лето, пошло всем на пользу, а когда опустилась вечерняя прохлада и друзья приехали домой, от паники не осталось и следа – разве только у Теда немного опухли глаза, а Роб чуть прихрамывал. Так как гости по-прежнему щебетали на веранде, наши друзья обошли дом; Тед, дабы заглушить угрызения совести, качал Роба в гамаке, а Нэн рассказывала мальчикам истории, пока не приехал ветеринар.

Тот сказал, что Дон слегка захандрил, но бешеный он не более серого котенка, который во время осмотра с мурчанием терся о его ноги.

– Он скучает по хозяину и мучится от жары. Может, переедает немного. Я понаблюдаю за ним несколько недель, а потом отправлю домой, – пообещал мистер Уоткинс, а Дон опустил свою большую голову ему на ладонь – видно, чувствовал, что врач понимает его страдания и может помочь.

И вот Дон безропотно уехал с ветеринаром, а наши три заговорщика собрали совет: как не переполошить семью, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых?.. К счастью, юноша много времени проводил в своем кабинетике, поэтому мог лежать на диване с книгой сколько вздумается, не вызывая подозрений. Будучи по характеру спокойным, он не тревожил себя и Нэн напрасными страхами, верил словам врача, прогонял из головы мрачные предположения, держался бодро и вскоре отошел от последствий «маленького перепуга», как он это называл.

А вот сладить с беспокойным Тедом оказалось не так просто, и Нэн пришлось призвать всю хитрость и сообразительность, чтобы не позволить ему выдать тайну, ибо ради Роба было лучше молчать и не касаться этой темы. Теда мучила совесть – не в силах облегчить душу «мамочке», он очень страдал. Днем юноша целиком посвящал себя Робу, ухаживал за ним, развлекал беседой, не отрывая от брата встревоженного взгляда и, по правде говоря, немало ему досаждая – впрочем, Роб терпел, ведь Теду становилось легче. Однако по ночам, когда дом затихал, живое воображение и тяжесть на сердце вновь одолевали Теда – он либо не спал вообще, либо ходил во сне. Нэн за ним приглядывала и не раз давала немного успокоительного, чтобы наконец его усмирить, читала ему, ругала его, а когда заметила, как он бродит по дому по ночам, пригрозила запереть на замок, если не будет лежать смирно. Вскоре беспокойство прошло, но существенно изменило непоседливого мальчишку – все разглядели перемену еще до того, как его мать вернулась домой и полюбопытствовала, чем это удалось утихомирить ее льва. Тед сохранил привычную веселость, но стал осмотрительнее, а когда на него находило прежнее сумасбродство, он вдруг спохватывался, косился на Роба и брал себя в руки – или уходил похандрить в одиночестве. Он больше не поддразнивал брата за старомодные манеры и замашки книгочея, напротив – относился к нему с непривычным, подчеркнутым уважением, которое трогало скромного Роба и изумляло остальных. Тед, похоже, пытался загладить вину за глупую выходку, едва не стоившую брату жизни, а так как любовь в Теде была сильнее своеволия, он отбросил гордость и сполна расплачивался за ошибку, как и положено честному юноше.

– Ничего не понимаю, – заявила миссис Джо через неделю: примерное поведение младшего сына ее весьма впечатлило. – Тед у нас превратился в святого, как бы его не призвали ангелы! То ли благотворное влияние Мэг, то ли деликатесы Дейзи – а может, пилюли, которые Нэн ему украдкой подсовывает?.. Будто кто наколдовал, пока меня не было; до того наш бесенок стал благовоспитанный да тихий, прямо не узнаю его.

– Он взрослеет, любовь моя, и, как всякий скороспелый росток, зацветает рано. Я в своем Робхене тоже заметил перемену. Он возмужал, стал серьезнее и почти не покидает меня, точно с ним самим растет и любовь к старому папеньке. Наши мальчики еще не раз удивят нас, Джо, а нам остается только радоваться и довериться воле Господа.

Профессор с гордостью разглядывал братьев: они вместе поднимались по ступенькам, Тед заботливо приобнимал Роба за плечо и слушал, как тот увлеченно описывает геологические свойства камня у себя в руке. Обычно Тед смеялся над этим пристрастием брата, любил подкладывать ему булыжники под ноги и обломки кирпича под подушку, засовывать гравий в туфли, а то и вручать посылки, набитые грязью и подписанные «Уважаемому проф. Р. М. Баэру». Теперь же Тед с уважением относился к пристрастиям Роба, ценил замечательные качества тихони-брата, которого и прежде любил, но, пожалуй, недооценивал, покуда смелость Роба перед лицом опасности не пробудила в Теде восхищение и не впечатала ему в память ошибку, последствия коей могли оказаться непоправимыми. Роб еще немного прихрамывал, хотя нога заживала, и Тед с готовностью протягивал ему руку помощи, с тревогой глядел на брата и пытался упредить его желания, ибо незлопамятность Роба делала укоры совести лишь громче. Роб удачно споткнулся на лестнице и этим объяснил свою хромоту, а раны никто, кроме Нэн и Теда, не видел, поэтому тайну удалось сохранить.