Луиза Мэй Олкотт – Настроения (страница 2)

– Твоя похвала мной заслужена, несмотря на то, что высказываешь ты ее далеко не почтительно.

– Больше похвал не будет. А если я непочтителен, то потому, что презираю обман, в который ты хитростью заманила меня, заставив впервые с презрением отнестись к самому себе, и напиток этот горек. Прислушайся же, отнесись к словам моим как к моему оправданию и одно учти, а другое прими. Ты действительно мне представлялась такой, какой хотела казаться, пока под неискренним твоим дружелюбием мало-помалу не начала проглядывать истинная твоя цель – покорить, подавить, сделать мужчину безропотной своей собственностью. Ты пленяла мой взгляд своей красотой, слух – мелодичностью своего голоса, гордость – тонко сплетенной лестью. Мне становилось все интереснее с тобой. Я гнал от себя призыв лучшей части своей: «Уезжай!» – и по-прежнему оставался. Ты же исподволь, осторожно подводила к решительному удару, когда, будто бы принося как великую жертву девичью свою скромность, призналась в любви ко мне, которую больше не можешь таить. Точно вишенкой увенчала готовый торт.

Смуглые щеки Оттилы заалели краской стыда, в глазах блеснул гнев, и она, не сумев сдержать свой мятежный дух, ответила:

– Тогда получи от меня своим же оружием – голой правдой. Твоя непокорность была так сильна. И да, я старалась намеренно. Старалась ее потушить всеми силами.

– Правда так правда, – откликнулся Уорик. – Смотри же и на меня, в лучшем и в худшем виде.

И, бросив с восхитившей Оттилу отвагой себе под ноги гордость, он заставил ее понять, что она теряет его именно из-за своей неспособности к тому же.

– Не стану прикидываться и отрицать очевидное. Напротив, искренне признаю вопреки тому, что всегда считал себя сильной натурой: чары твои меня покорили. Узнай, к своему удовольствию, сколь для меня ни трудно такое произнести, а еще труднее – чувствовать. Протягиваю тебе свою откровенность как милостыню, но помни: мы вместе остались в проигрыше. Ведь из всех чувств, что питают твое бурное сердце, самое сильное у тебя ко мне, оно-то тебе и станет возмездием. Ты сама его навлекла. Окрыленная первым успехом, который показался победой, ты слишком быстро забыла об образе, в который сперва так тщательно облачилась – чтобы привлечь меня. Я показался тебе уже достаточно ослепленным любовью, но любви-то не было, и этот последний месяц дал мне возможность попросту разглядеть тебя истинную. Женщину сильных страстей и слабых принципов. Жаждущую любви и сосредоточенную на удовольствиях. Искусную лгунью, с легкостью подавляющую в себе лучшие, но запущенные качества души. Оттила, я не верю тебе. Не уважаю себя за ту страсть, которую ты во мне пробуждаешь. И решительно не готов подчиниться власти, которую ты пытаешься надо мной утвердить.

– Ты уже не сможешь без нее. Слишком поздно.

Едва эти слова сорвались с ее уст, как она осознала их опрометчивость. Строгое и серьезное лицо Уорика полыхнуло негодованием, кулаки добела сжались. В глазах сверкнул стальной блеск. Губы скривились, как в сожалении о допущенной прежде слабости. И голосом, нарочито тихим, за которым прятался обузданный гнев, он произнес:

– Слишком поздно? Ну нет. Пусть даже бы нам предстояло час спустя венчание, я все равно бы решился нарушить клятву, и Бог бы меня простил. Потому что никто не имеет права обречь себя на пожизненную ложь. Ты превращаешь мой отказ от такого проклятия в тяжелую битву. Ладно, коль дружба твоя со мной нечестна, а вражда лишена великодушия. Вынужден выбираться с боем из западни, раз уж в нее угодил, и сделаю это. Мир достаточно полон дьявольских козней, чтобы мы с тобой добавили к ним еще и свои.

– Ты не сможешь уйти с честью, Адам.

– Я не смогу остаться с честью, Оттила. И не испытывай слишком мое терпение. Хочу сохранить справедливость. Признаю, что был слаб. Разве этого тебе не достаточно? Готов к любым твоим упрекам. Обрушь на меня свой гнев, если гневаешься. Взывай к сочувствию тех, кто расценивает ситуацию по-другому, чем я. Сокрушайся. Брось вызов. Я все стерплю и пойду на любую жертву, но тверд в стремлении расстаться с тобой. Ибо есть для меня закон выше тех, по которым живет твой мир, и мне следует подчиниться ему как ради себя, так и ради тебя.

Он признавался ей благородно в собственной слабости, отдавал дань ее силе, а она смотрела на него, с болью осознавая, что сама оказалась под властью куда мощнее той, от которой ему не терпелось спастись. Ибо попала в сеть, собою сплетенную, и этот мужчина стал для нее не рабом, а желаннейшим повелителем. Неужто чересчур поздно пытаться его удержать? Она понимала: любые мольбы будут тщетны. Слезы пролить, что воду на камень. И мастерством, которым она когда-то его покорила, ныне уже ничего не исправишь. Уорик слишком хорошо научился ее читать. И теперь, когда маски, все до одной, сорваны, единственная ее защита – невозмутимость. А единственное оружие – запоздалая откровенность.

Ей хватило ума для трезвой оценки сил и мудрости, она сумела правильно ими воспользоваться, благодаря чему кое-какие утраченные позиции были ею возвращены и появилась надежда, что остальное отвоюет безмолвный труд красоты.

– Я тоже хочу сохранить справедливость. – Она устремила на него взгляд, чуть померкший от непролитых слез. – Не упрекаю, не сетую, не бросаю вызов, а просто вверяю судьбу свою в твои руки. Все, что ты обо мне сказал, верно, но помни о милосердии и поверь: в двадцать пять лет не поздно еще измениться, пробудить лучшие свои качества и избавиться от дурных, которые принесли мне скверное воспитание и сиротство. Ты же сам признаешь во мне сильную волю и жажду победы. Разве не хватит у меня сил стать на самом деле той женщиной, какой я тебе представлялась? Любовь способна на чудеса гораздо более удивительные. Так что ж мне помешает? Тем более я ведь и прежде жаждала стать правдивее и лучше, чем есть. Чувствовала, что понапрасну растрачиваю свою жизнь. Жила подспудно во мне другая натура. Но не было рядом со мной никого, кто мог своими мудрыми советами пробудить мою душу. И вот наконец появился ты. Удивительно ли, что я старалась тебя присвоить, Адам? Тебя, который, будучи рядом, становится миссионером любому, кто блуждает во тьме, не в силах выбраться к свету истины. Тебя, способного за коконом нищеты увидеть богатую душу. Я нищая в твоих глазах? Так протяни же мне руку и спаси от себя самой.

Ее призыв к милосердию оказался тем самым выпадом, что единственный был способен найти уязвимое место в броне его гордости. Но даже пробив своим разящим клинком доспехи презрения Уорика, Оттила не одержала победы. Потому что важнее милосердия Адам Уорик считал справедливость, к голосу разума прислушивался внимательнее, чем к порывам сердца, и наиболее достоверными ему представлялись выводы, вынесенные из опыта, а они обличали в Оттиле женщину, очень далекую от его ожиданий. Все в ней было наигранно. Благородство стремлений, столь естественное для многих, она лишь изображала. Старательно потрудилась над образом, но от сути ее он был далек, и рассчитывать на долгосрочное счастье с ней ему, Уорику, не приходилось, да и Оттила вряд ли с ним будет счастлива. К выводу этому он пришел в час спокойных раздумий, и потому сейчас его не могли поколебать даже самые хитроумные атаки.

– Могу предложить тебе только тот горький напиток, что выпил сам, – мягко, но с прежней непреклонностью отозвался он. – Моя воля и сила от него окрепли. Готов чем хочешь помочь, прощаю от всего сердца, но не смею на тебе жениться. Нас связывает одна лишь страсть без любви. В чувствах твоих нет тепла добродетели. А ведь именно этот дар делает женщину не только желанной, но и уважаемой. Для меня он превыше молодости, красоты и всех мирских благ. Я должен чтить женщину, на которой женюсь. Чувствовать к ней привязанность, пробуждающую во мне самом мужество и самые благородные качества. С тобой же я стану либо рабом, либо тираном. И становиться ни тем, ни другим решительно не хочу. Лучше всю жизнь провести в одиночестве, чем лишиться свободы, которую так трепетно оберегал. Лишиться ее, поддавшись мгновенному импульсу? Навсегда обесценить жизнь?

Он обвинял справедливо и веско, как сама совесть в мужском обличье. Колени у Оттилы подогнулись. Она осела подле него, сраженная жгучим разочарованием. Но даже сейчас неукротимая ее воля отказывалась терять надежду.

– Уходи, – тихо сказала она. – Я недостойна спасения. И все-таки тяжело… Как тяжело терять единственного достойного. Единственного, у кого есть сила спасти меня. Единственного, кто мог бы стать мужчиной всей моей жизни.

Уорик, ждавший бурного взрыва негодования, был поражен покорностью, с которой она приняла его доводы. За кратким, кротким и жалобным ее ответом ему послышались нотки искренности. Она взывала о помощи, и бастионы его дрогнули. Он помолчал какое-то время, обдумывая, как правильнее поступить. Оттила, спрятав лицо и плача, с надеждой ждала хоть малейшего знака смягчения своей участи. То была молчаливая битва. Одна из тех, начало которым положено Далилой, тайно состригшей волосы с головы Самсона. Подобные битвы до сих пор полнят мир, обрекая кого на одиночество, а кого связывая чередою зол брака, заключенного по скороспелой прихоти, а не в союзе сердец, верных друг другу и в радости, и в горе.