Луиза Мэй Олкотт – Настроения (страница 3)

Великодушие одержало верх. Молчание Уорика оказалось Оттиле во благо. Она поняла это тотчас же, как он нарушил его, с жаром проговорив:

– Ты права. Тяжело и несправедливо, если ошиблись двое, а страдает только один. Мне не хватило мудрости вовремя распознать опасность и достаточной смелости, чтобы ее избежать. Это моя вина, и считаю долгом своим во имя ее искупления утишить боль, которую причинил тебе своей безрассудностью. Вот тебе жертва. Самая большая, что я могу принести. Ты говоришь, любовь творит чудеса и твоя любовь ко мне – главное в твоей жизни. Так докажи на деле свои слова. Тебе удалось покорить меня за три месяца. Сможешь ли покорить теперь себя за двенадцать?

– Испытай меня.

– Попробую. От урожая до урожая в природе проходит год. Даю тебе тот же срок. Если ты посвятишь этой задаче хоть половину энергии и стараний, которые отдала на мое покорение, может быть, у тебя получится взлелеять в себе те качества, благодаря которым начнешь вызывать к себе уважение и сама себя уважать. Я же готов со своей стороны попытаться стать более подходящим в качестве мужа и обязуюсь хранить этот год верность нашей помолвке. Могу ли сделать для тебя больше?

– Не посмела бы попросить так много, но постараюсь справиться. Только люби меня, Адам. В этом мое спасение.

Раскрасневшаяся, дрожа от радости, она вскочила на ноги, но, как оказалось, лишь для того, чтобы ее настиг новый удар.

– Тогда прощай, – протянул ей руку Уорик.

– Уезжаешь? Но ты же должен остаться и помочь мне выдержать испытание.

– Нет. Если твое стремление хоть чего-то стоит, ты достигнешь цели самостоятельно. Будучи рядом, я только помешаю тебе добиться чего-то путного, да и со своей задачей не справлюсь.

– Куда же отправишься? Надеюсь, недалеко, Адам?

– Прямиком на север. Эта роскошная жизнь изматывает меня. Бацилла рабства витает в здешнем воздухе. Боюсь, я уже заразился. Теперь должен выстроить себя заново и обрести в себе человека, которым был.

– А когда хочешь уехать? Надеюсь, не очень скоро?

– Немедленно.

– Но весточку от тебя получу?

– Не раньше, чем возвращусь.

– Как же так? Мне понадобится твоя поддержка. Хоть слово, хоть мысль от тебя. Год – это очень долго для ожидания и труда над собой в одиночестве.

Она изо всех сил молила его голосом, глазами, нежностью губ. Но Уорик не сдался.

– Если нужно себя испытывать, то уж по-честному. А для этого мы должны полностью отдалиться друг от друга, проникаясь духом спасительной добродетели путем самоотречения и самопомощи.

– Но ты ведь, Адам, меня забудешь. Вот встретится тебе вдруг какая-то женщина, полюбит тебя той любовью, какой ты хочешь, и, когда я завершу свой труд, он окажется совершенно напрасным.

– Ничто не напрасно, если исполнено хорошо. Такой труд сам по себе награда. И урок запомнится на всю жизнь. Смело берись исполнять свое обещание, а я от всего сердца исполню до конца года свое.

– А потом? Что потом?

– Если увижу прогресс и возникнет основа для прочного союза, а длительная разлука не умалит наших чувств, тогда, Оттила, я на тебе женюсь.

– Но если за это время у тебя появится более близкая тебе по взглядам и спокойная женщина, что тогда?

– Тогда я на тебе не женюсь.

– Значит, твое обещание – просто мужской ответ, данный лишь, чтобы его нарушить. Я не верю тебе.

– Думаю, все же веришь. Время на глупости вышло. Теперь я спешу возместить потерю зря потраченных дней. Или не зря потраченных, так как мне это урок на будущее. Уверен, что не влюблюсь.

– Три месяца назад ты был уверен в том же, а теперь влюблен.

Оттила торжествующе улыбнулась. Уорик пусть и с надменным видом, но покраснел.

– Пусть так, – произнес он неохотно, как бы вынужденно признавая доказанный факт. – Но даже если и полюблю снова, стану молча ждать до исхода нашего с тобой срока. Пока ты не освободишь меня от обещания. Это тебя устраивает?

– Наверное. Но ты приедешь, какие бы изменения ни случились? Пообещай мне.

– Обещаю.

– Так быстро собрался в путь. Подожди немного.

– Когда чувствуешь, что зовет долг, медлить пагубно. Спокойной ночи.

– Оставь мне хоть что-нибудь о себе на память. У меня же ничего нет. Ты не из щедрых возлюбленных.

– Я щедр, Оттила, в деяниях. Дарю тебе год свободы. Драгоценность, которая для меня самого превыше всех прочих ценностей жизни. А теперь добавляю еще вот это.

Он притянул Оттилу к себе, поцеловал в алые губы. Она, охваченная надеждой, завоеванной столь высокой ценой, прильнула к нему, и, когда он окинул ее сверху вниз внимательным взглядом, лицо его стало несчастным и скорее по-женски, чем по-мужски сожалеющим. В комнате на мгновение сделалось очень тихо. Лишь ветерок шептал за окном. Уорик замер. Его охватили сомнения. Аскетизм показался ему вдруг слишком суровой участью. Может, не убегать от Оттилы – единственной во всем мире женщины, очень красивой женщины, которая вызвала у него столько чувств, скованных прежде холодом долгих лет одиночества? Так ли уж страшно подчиниться ей, позволяя холить себя и лелеять и отвечая тем же? Долгий вздох, полный томительного желания, вырвался из его груди. Губы Оттилы чуть дрогнули от легкой улыбки, когда она прижалась нежной, как бархат, щекой к его щеке.

– Любимый, ты остаешься? – тихо спросила она.

Он вырвался из ее объятий точно с такой же резкостью, как если бы оглушительно выкрикнул: «Оставь меня!»

– Адам, вернись ко мне! Вернись!

Страстный призыв заставил его оглянуться через плечо. Оттила была прекрасна. Ее сияющее теплым светом лицо обещало жизнь, полную неги и роскоши, но он, вполне уже овладев собой, вышел в ночь, лишь бросив ей на прощание:

– Через год.

Глава II

Прихоти

– Сильвия, уже девять часов. Вставай! Поднимайся, ленивая соня. Или все утро проспать собралась? – Мисс Юл шумно ворвалась в комнату младшей сестры. Сама она выглядела совершенно проснувшейся и относилась к тем бодрым натурам, которые воспринимают сон как неизбежное зло, стараясь каждый раз поскорее разделаться с ним.

– А зачем подниматься? – Сильвия отвернулась от света, хлынувшего потоком в комнату, едва Прю раздвинула шторы и подняла оконную раму.

– Зачем? Странный вопрос, если ты только не заболела после нашей долгой вчерашней гребли. Вообще-то я опасалась, что она не пойдет тебе на пользу, а мои опасения чаще всего сбываются.

– На сей раз они не сбылись, и я ни от чего совершенно не пострадала. Меня просто все утомляет, и я совершенно не вижу смысла вставать. Задерни, пожалуйста, занавеску и оставь меня в покое. Я вылезу из кровати, только когда у меня возникнет для этого повод.

– Повод? – Прю понизила голос до зловещего шепота, который так раздражает нервных людей, здоровы они или больны.

Сильвия нетерпеливым жестом прикрыла рукой глаза, а мисс Юл все тем же раздражающим шепотом продолжила:

– Дитя мое, прекрасных поводов, чтобы встать, множество. Стоит только задуматься. Вот тебе мое предложение. Брось кукситься и хандрить в такой прекрасный день. Хорошенько позавтракай. Почитай газеты, а потом поработай в саду, пока не стало слишком жарко. Это полезное занятие, но ты, к сожалению, последнее время им сильно пренебрегала.

– Не хочу завтракать и ненавижу газеты. Они полны лжи. И от сада устала. Там в этом году все идет не так. Терпеть не могу такие занятия хотя бы за то, что они полезны. Нет, я не встану ради чего-то подобного.

– Ну, оставайся дома. Рисуй, читай, займись музыкой, посиди в студии с Марком, объясни мисс Хеминг, что ей надо сделать с твоими летними вещами. Или поезжай в город за новой шляпкой. Там, кстати, дают дневной спектакль. Сходи на него. Или нанеси визиты. Тебе надо сделать как минимум пятьдесят ответных. Уверена, для нормального человека найдется достаточно и дел, и развлечений, – торжествующе заключила Прю, но Сильвия продолжала неразумно канючить:

– Надоело мне рисовать. В моей голове уже каша из чужих идей. Пианино герр Педальштурм расстроил. Марк, стоит зайти к нему, тут же заставляет меня позировать, а мне не нравится, когда я вижу на всех его картинах свои глаза, руки и волосы. Мисс Хеминг замучает меня сплетнями. Совсем уж противно. Даже гораздо хуже суеты вокруг новых вещей, которые мне не нужны. Шляпки для меня пытка. Дневные спектакли кошмарны. Публика на них шепчется, флиртует, заглушая и музыку, и речь актеров. Бегать из дома в дом с визитами и прикидываться, будто слушаешь с интересом презрительные пересуды о соседях? Нет, нет. Ни для чего этого я не встану.

Прю, опершись на столбик кровати, о чем-то размышляла с тревогой на лице и, осененная новой идеей, радостно воскликнула:

– Мы с Марком собираемся утром навестить Джеффри Мура. Он только что вернулся из Швейцарии. Там сестра его умерла, бедняжка. Тебе обязательно нужно поехать с нами. Помнишь его ты, конечно, плохо, он очень давно здесь не был, но все же с твоей стороны, как члена семьи, приезд к нему окажется достойным жестом, да и самой на пользу пойдет. Джеффри тебе обрадуется, а ты увидишь его прекрасный дом. Ты же не видела его изнутри, поэтому не можешь сказать, что он тебе надоел.

– А вот и могу. Там ведь теперь хозяин. И стало иначе, чем прежде. Мне в этом месте уже не удастся ходить свободно и уединенно. А новые люди меня вечно разочаровывают. Особенно если я чуть не с рождения слышу о них сплошные похвалы. О, до чего же знакомое имя. Но самого его я не помню, знакомиться с ним не желаю и ни для какого Джеффри Мура не встану. Так что приманка твоя не сработала.