Луиза Мэй Олкотт – Настроения (страница 1)
Луиза Мэй Олкотт
Настроения
Louisa May Alcott
MOODS
1864
© Иванов А.Д., Устинова А.В., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление
ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Глава I
Через год
Жизнь – это нить, на которую нанизаны бусины настроений, и когда мы охвачены ими, они оказываются цветными линзами, что окрашивают мир каждая в свой оттенок, являя нам только часть его, ограниченную ее фокусом.
Комната выходила на запад, но этим вечером сумерки явно не пожелали одарить ее своим безмятежным очарованием. От черной тучи с красной каймой в окно проникли густые тени. Они заполнили все пространство и затаились по углам, будто шпионы, посланные для слежки за человеком, который стоял среди них так безмолвно и неподвижно, что сам был похож на тень. Взгляд его, настороженный и ожидающий, то и дело обращался к окну, но за ним ему открывалась лишь тропически пышная листва. Ее чуть колыхал душный воздух, больше гнетущий, чем освежающий из-за своей перенасыщенности ароматами. Столь же настороженно, как и смотрел, мужчина прислушивался, не улавливая ничего, кроме смешения голосов, топота ног, звона колокола и прочих звуков суматошного города, которые вторглись из суеты дня в ночь, лишив ее покоя. Тем не менее он по-прежнему смотрел, слушал и ожидал чего-то, и вскоре оно случилось. Бриз-невидимка пронесся к нему сквозь необъятную ширь Атлантики и заключил в дружеские объятия его тоскующее по дому сердце. Мужчина высунулся далеко из окна, раздвинул ветви с густой листвой, вдохнул целительный ветер, и сердце, громогласно бившееся в груди, как огненно-красная птица о прутья клетки, утихомирилось, а душа начала наполняться бодростью, которую он считал для себя навсегда потерянной.
В комнате за его спиной тем временем вспыхнул свет, его сияние уничтожило все до единой тени, но он, ничего не заметив и не расслышав шагов, нарушивших тишину, даже не повернулся навстречу женщине, которая ожидала встречи с возлюбленным. От всего ее облика веяло атмосферой роскоши. И вошла она в комнату, как драгоценный камень, посчитавший ее для себя подходящей оправой. Все в ней выдавало прилежную ученицу мира, до того хорошо усвоившую его уроки по части эффектной подачи собственной внешности, что искусство это превратилось в ее вторую натуру. Платье из муслина теплых тонов каждым своим легким колыханием подчеркивало красоту фигуры. Жесты ее были выверены до безупречного изящества. Смуглое лицо с тонкими чертами походило на благородную бронзу. Низкий лоб обрамляли волнистые волосы. В глубине глаз таился огонь. Надменный рот был словно специально создан для ласк и приказов. Глядя на молодого человека возле окна, она какое-то время молчала. На лице ее промелькнули гордость, негодование, нежность и наконец утвердилась уверенная улыбка, с которой она и подошла к нему, произнеся тоном, весьма характерным для языка влюбленных:
– Всего только месяц, как мы помолвлены, а ты уже так холоден и мрачен, Адам.
Чуть отшатнувшись и поглядев на нее хоть и с тщательно подавляемой, но все же мелькнувшей в глазах неприязнью, Уорик откликнулся сардоническим эхом:
– Всего только месяц, как мы помолвлены, а ты тем не менее так влюблена и ревнива, Оттила.
Холеная рука, не дрогнув от таких слов, заключила его в плен объятия, прекрасное лицо, игнорируя холод ответного взгляда, потянулось к нему.
– Ты ведь… меня ожидал увидеть, когда обернулся с такой надеждой в глазах и желанием? – с уверенностью и, одновременно с этим как будто пытаясь его убедить, спросила она.
– Нет.
– Значит, друга более прекрасного и близкого?
– Да.
Черные брови ее угрожающе изогнулись, губы сжались, глаза заблестели, рука обхватила его крепче прежнего, а голос, только что вкрадчивый, зазвучал повелительно:
– Назови имя, Адам.
– Самоуважение.
Она тихо рассмеялась. Жесткость с ее выразительного лица ушла, уступив прежней нежности, которой снова исполнился взгляд. Вот только ей было решительно непонятно, отчего он-то смотрит на нее с таким укором.
– Я ждала два долгих часа. Странно, любимый мой, что ты не встретил меня как-нибудь подобрее.
– Зато я никогда не был так искренен. Как, Оттила, по-твоему, следует поступить человеку, если ему вдруг сделалось ясно, что он малодушно принял решение опрометчивое или вовсе жестокое? Как следует ему дальше себя повести?
– Раскаяться и начать вести себя по-другому. Нужно ли мне такое тебе объяснять?
– Я раскаиваюсь, но поможешь ли ты мне исправиться?
– Признайся мне во всем, дорогой грешник. Я тебя исповедую и отпущу грехи прошлого, какими бы тяжкими они ни были.
– То есть не существует ничего такого, на что бы ты не смогла пойти из любви ко мне?
– Я на все ради тебя готова, Адам.
– Тогда верни мне свободу. – И, встав очень прямо, он простер к ней руки в мольбе исполнить его желание.
Она отшатнулась, как от удара. Улыбку стерло с ее лица. В глазах мелькнул страх.
– Ты это всерьез? – сурово осведомилась она.
– Совершенно. Сейчас, окончательно и навсегда.
Размахнись и ударь он ее, она бы перенесла это легче такого ответа. На мгновение застыв, как перед внезапно разверзшейся пропастью, которую невозможно преодолеть, Оттила затем с такой силой вцепилась в его простертые руки, что они побелели.
– Нет! Я не сделаю этого! Я так долго ждала твоей любви, что не могу от нее отказаться! – выкрикнула она.
Происходящее представлялось ей невероятным, Уорика же ее протест побудил к еще большей категоричности. И, оттолкнув ее от себя, он произнес тоном очень суровым, каким говорят, когда опасаются вселить хоть тень напрасной надежды:
– Ее у тебя никогда не было, поэтому и отказываться тебе не от чего. Нет, подожди возражать, сперва выслушай. Не потерплю уговоров, которыми ты попытаешься сбить меня с пути. Я тебе сейчас все выскажу с полной определенностью. Хватит иллюзий. Достаточно нам таиться и друг от друга, и от самих себя.
– Адам, как ты жесток!
– Пусть лучше я покажусь жестоким, чем буду вероломным. Предпочту ранить сейчас твою гордость, чем потом твое сердце, когда ты слишком поздно поймешь, что женился я на тебе без доверия, уважения и любви. Выслушай хоть раз в жизни правду, настолько ясную, насколько ее можно выразить словами. Узнай меня с лучшей и худшей моей стороны. Пойми, что в тебе мне открылось. Оглянись на прошлую нашу жизнь. Посмотри вперед. И если найдется в тебе хоть капля искренности, ты будешь вынуждена признать, что толкаешь меня на неправедный путь. Воздействуя на мои низменные инстинкты, ослепляешь меня. Заставляешь видеть в тебе человека иного, чем ты есть на самом деле, верить в благородство твоих устремлений, которых на самом деле нет. Мыслимо ли на такой основе строить прочное счастье?
– Продолжай. Я внимательно тебя слушаю.
Сознавая, что больше не в силах полностью управлять его волей, она посчитала за лучшее склониться перед ней ради своей любви к нему.
По лицу Уорика скользнула презрительная улыбка. Он поймал взгляд Оттилы и быстро продолжил, не делая пауз для выбора слов помягче и не смягчая остроты́ ситуации, ибо, наоборот, вдохновлялся решимостью назвать наконец вещи своими именами, хотя, даже резко обрушиваясь на сладкую фальшь, которой Оттила так долго его обволакивала, не утрачивал пылкого сердца и душевного благородства.
– Я мало о таком знаю и еще меньше склонен узнать, но, думаю, немногие влюбленные прошли через то же, что мы с тобой, или нечто похожее. И женщин столь властных, как ты, мне встречать никогда еще не приходилось. Я тоже из тех, кто привык руководствоваться только собственной волей. Это главная сила, которой мы с тобой в равной степени обладаем. И, как короли с королевами оставляют на время титулы за порогом личных апартаментов, давай-ка и мы сейчас снимем маски и предстанем друг перед другом такими, как нас видит Бог. Наша помолвка должна быть расторгнута, и, позволь, я тебе сейчас объясню почему.
Три месяца назад я приехал сюда, спасая разум и кровь от холода арктической зимы, но мне стало от этого только хуже. Огонь, разведенный в попытке растопить лед, выпаривает из меня добродетель, я лишусь ее окончательно, если немедленно не погашу пламя. И я намерен его погасить. Потому что приверженность заповедям ничего не стоит, если в душе ежедневно их нарушаешь.
Он умолк, будто бы усмиряя великодушием слишком яростные слова, которые едва не произнес, и, когда снова заговорил, в его голосе слышалось больше укора, чем гнева.
– До знакомства с тобой, Оттила, я любил из всех женщин на свете одну только мать. Расположения прочих не добивался. Обходился без дружбы с ними и без любовниц. Вел жизнь аскетичную, как монах. Довольствовался свободой своей и работой. Позволь же и дальше мне сохранить независимость. Разве мало вокруг мужчин, которым, в отличие от меня, духовное рабство не покажется тягостным? Неужто лишь я один представляюсь тебе достойным неукротимой твоей жажды власти?
– Разве я добивалась тебя, Адам?
– Да. И вынужден отдать должное твоему искусству скрытого покорения. Ты избегала меня, вынуждая искать тебя и спрашивать почему. Беседы, которые у нас завязывались как бы сами собой, были полны виртуозных женских уловок. Ты с настойчивостью завоевателя приманивала меня множеством средств. Вела себя со мной так, что встречи с тобой стали казаться мне освежающим ветром в душном климате страстей. Скрывая истинную свою суть, прикидывалась человеком, который мог меня неизбежно расположить. Мои убеждения ты встречала восторженно. Поддерживала мои амбиции с таким сочувствием, что твоя искренность не вызывала у меня сомнений. Делала вид, будто так же, как я, презираешь фальшь. Ты казалась очень серьезной и жаждущей поступать правильно. Идеальной спутницей для мужчины, который ищет себе не игрушку, а соратницу. Сколько же воли, ума, сил и выдержки тебе потребовалось, чтобы осуществить такой план. Как хорошо изучила ты добродетели, наличие у себя которых так умело разыгрывала. Сложись по-другому, не оказался бы я в таком положении, как сейчас.