Луиза Эрдрич – Срок (страница 21)
–
– Ой-ой! Ты всегда называешь меня учительницей, когда у тебя что-то не так.
– Ты меня раскусила. Я сижу дома и жду, когда Поллукс привезет Хетту. Видишь ли, она приехала отмечать зимнее солнцестояние, которое празднует вместо Рождества.
– Солнцестояние послезавтра, двадцать первого, верно?
– Пеку печенье.
– Оно еще в духовке?
– Да.
– Ты установила таймер?
– Конечно.
– Не надо говорить мне «конечно». Ты помнишь, когда зажгла духовку?
– Да. И теперь я знаю, что ты добавляешь бренди во фруктовый пирог после того, как он зарумянится.
– Испечется.
– Хорошо. Я не очень хороший пекарь, но многому успела научиться. Дело было не в таймере.
– Не бери в голову. Чем могу помочь?
– Уговори меня успокоиться.
Тишина. Наконец в трубке раздается голос:
– Твоя реакция на ситуацию вполне уместна, так почему я должна тебя уговаривать, чтобы ты не принимала ее близко к сердцу? Хетта – чудовище. Ну, хорошо, внесу поправку. Иногда она немного, как бы сказать… вся такая чересчур?
– Немного чересчур, – рассмеялась я. – Попророчествуешь немного?
– Она скажет что-нибудь саркастическое о твоем печенье в течение, ну, трех минут после того, как войдет в дверь.
– Уж это как дважды два.
– Она будет одета во что-то облегающее, прикрытое чем-то прозрачным.
– Известное дело.
– Она будет говорить только о себе, ни разу не спросив о тебе.
– Разумеется.
– Она будет мила с отцом, чтобы получить от него деньги.
– На это всегда больно смотреть.
Мы замолчали.
– Давай снова начнем смеяться, – предложила моя собеседница.
– В этом нет ничего смешного. Я не могу этого вынести.
– Хорошо, тогда давай отнесемся к этому философски. У тебя есть Поллукс, ты его любишь, он любит тебя. Редкий случай. Она – ложка дегтя в бочке меда. Или, как еще говорят, муха в благовонном масле. И кстати, откуда эта фраза? Одну секунду. Сейчас посмотрю в словаре идиом.
Я услышала, как она положила трубку. Раздался звук шагов, удаляющихся по старым скрипучим половицам. Чтобы набрать очки в тюремной системе и получить надежду на досрочное освобождение, я посещала группу по изучению Библии. Я практически выучила наизусть «Библию короля Якова»[51], так что уже знаю, что это Экклезиаст 10:1: «Мертвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника»[52]. Эти слова заставили меня вспомнить о печенье. Оно было готово, источая небесное благоухание. Я положила трубку и бросилась к духовке, чтобы вынуть его. Ах и ох, оно было идеальным!
И вот появилась она, вся такая чересчур.
Вернее, они вышли из машины вдвоем. Поллукс посмотрел на меня со стороны водительской двери и слегка помахал рукой, отчего мое сердце екнуло и превратилось в железный шар. И тут произошло что-то особенное. Хетта вышла из пассажирской двери и наклонилась к заднему сиденью. Прежде чем я успела перевести дух, она обернулась и подняла с заднего сиденья что-то вроде корзины. Потом, идя к дому по дорожке, Хетта держала ее на сгибе руки. Я поприветствовала ее и с подозрением заметила, что она держит детскую переноску. Должно быть, Хетта пользовалась ею, сразу пришло мне в голову, чтобы перевезти какую-то контрабанду. Но потом она откинула с переноски одеяльце и показала сверток… О нет, это был
– Ух ты, Туки. Я думала, ты кремень. А ты стала совсем сентиментальной, – усмехнулась она. Но ее усмешка была нерешительной, а комментарий показался мне таким снисходительным и беззубым, что я удивленно взглянула на нее. Она сняла тяжелое серебряное кольцо с носовой перегородки и надела только одну пару сережек. Мгновение спустя она спросила:
– Это печенье? Пахнет так, как будто кто-то пытается вести себя по-матерински. Выступая как единственный человек здесь, который сам родил ребенка, я бы сказала…
Хетта подошла к печенью, взяла одно и откусила огромный кусок. Потом еще один. Ее лицо озарилось удивлением.
– …что тебе это удалось! Оно восхитительно!
Она схватила еще два печенья, сообщив нам, что кормит грудью и нуждается в питании. Поллукс пошел к холодильнику за молоком. Вам нужно молоко, чтобы вырабатывалось грудное молоко, верно? Я могла считывать его мысли. Он наполнил стакан и поднес его дочери. Хетта села, продолжая жевать, и распеленала лежащее на ее руках маленькое чудо.
Я уставилась на ребенка. Он был пугающе новорожденный. Я не могла вспомнить, когда видела такого крошечного. И у него была великолепная копна темно-каштановых волос. Черты лица довольно наглые, подумала я. Для малыша. Но что я знаю? Казалось, для такого крохи у него было слишком много волос. Я так и сказала.
– Да, это так, – согласилась Хетта со слепым обожанием. Она туго запеленала ребенка и положила к себе на колени, чтобы полюбоваться. – У его отца такие же густые волосы.
Я посмотрела на Поллукса. Он скривил губы и приподнял бровь. Тем самым дав понять, что он понятия не имеет, кто этот отец, еще не спрашивал или еще не получил ответа. Поскольку я Туки, то сразу же ухватилась за упоминание отца и попыталась превратить свой комментарий и в комплимент и в вопрос. А еще я проявила нехарактерное для себя гостеприимство.
– Он, должно быть, совершенно особенный, этот парень с великолепными волосами. Он тоже приедет? У нас достаточно места.
Что это было? Хетта смотрела на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела на ее лице. Ее глаза были теплыми, они сияли, причем явно для одной меня. Я присмотрелась повнимательнее. Может, дело было в размазанной подводке для глаз? Или такое чудо сотворил излишек сахара? Ах, если бы я только знала. Жесткие края геометрических татуировок на ее руках смягчились, когда она погладила и покачала крошечный сверток, слегка поводя коленями. В ней чувствовались усталость и радость одновременно. И еще меланхолия. Я никогда не видела, чтобы ее чувства проявлялись так открыто, за исключением, конечно, ярости, цинизма, обиды и так далее. Все в ней изменилось, даже строго продуманные детали. Возможно, забота о ребенке не оставляла ей времени на то, чтобы наносить средство для укладки волос, потому что они самым естественным образом ниспадали на одну сторону гламурной челкой, а их концы были окрашены хной нежно-оранжевого цвета. Ее следующие слова шокировали меня не меньше, чем ребенок.
– Спасибо, – произнесла она, а потом добавила, совершенно меня ошеломив: – Как дела, Туки? Что происходит?
Позже, после того как Хетта съела сэндвич «рубен»[53], индейку и креманку имбирного мороженого, ребенок зашевелился, и она направилась в обычно служившую кабинетом Поллукса заднюю спальню, которой всегда пользовалась. Я тащила за ней большую сумку. Войдя в комнату, она вздохнула и сказала:
– Как хорошо быть дома.
Я оглянулась через плечо на Поллукса и притворилась, что бьюсь головой об стену от изумления. Опять же, действительно ли я это расслышала? Он подозрительно пожал плечами и пошел прочь. Секунду спустя я задала вопрос, который должна был задать в самом начале:
– Полагаю, отцу ты сказала, но я была так взволнована, что забыла спросить. Как зовут ребенка?
– Джарвис, – сказала она, – в честь прадеда.
– Это классика, – отозвалась я.
Однако на мой вкус это было очень взрослое имя. Было трудно соотнести его с таким малышом.
Я неловко стояла в дверях, кивая и пытаясь выглядеть приветливой. Хетта спросила, не подержу ли я ребенка, пока она будет готовиться ко сну. Когда я сказала ей, что не знаю, как его держать, она правильно сложила мне руки и все равно отдала сына. Она пошла в ванную, и мы остались вдвоем. Джарвис и я. Я очень сильно нервничала и пыталась контролировать свое прерывистое дыхание, сознавая, что как-то неестественно горблюсь. Я слышала, как включился душ. Хетта всегда принимала его так долго, что успевала израсходовать всю горячую воду. Зная, что мне придется держать Джарвиса еще долго, я попыталась выпрямиться и сесть.
– Прости, малыш, – прошептала я, перенося свой вес на другую ногу.
Джарвис приоткрыл крошечный, темный, дерзкий глазик. Он пристально посмотрел на меня, не расплываясь в улыбке, но и не плача. Какой классный парень, подумала я. Он изучал меня. Это нервировало, но в то же время я была заинтригована тем, что у меня на руках лежало столь тонко мыслящее существо. Может быть, ему действительно выпадет горькая, но достойная судьба Джарвиса. Позвольте сказать без утайки, Джарвис был восхитителен. Сколько ему было, три недели от роду? Он не располнел. Черты его лица были такими изящными, словно их линии нанесли тончайшим маркером. Отчетливая линия верхней губы, изгиб бровей – так красиво! Кончик его носа был невероятно аристократичным, не по годам красиво очерченным, смутно подумалось мне. Это был первый ребенок, которого мне выпала честь изучать. А он и глазом не моргнул, как главарь тюремной банды. Выражение его лица не изменилось. Так что мы изучали друг дружку с взаимным интересом. Он видел меня насквозь. Он смотрел прямо в мое сердце и, казалось, его совсем не заботило, что оно пронизано трусостью, высокомерием, глупостью и сожалением. Эти вещи ничего для него не значили. Он знал: то, что осталось от моего сердца, – доброе и любящее. Он верил, что я не напугаю его, не уроню. Я моргнула, чтобы сдержать слезы. Ребенок забеспокоился, и выражение его лица изменилось, что встревожило меня. Я почувствовала, как мои руки задвигались автоматически, и поняла, что укачиваю его, но не размашистыми движениями, более привычными для Туки, а осторожными, едва заметными, явно нравящимися малышу. Его лицо вытянулось, глазки закрылись. Он снова спал, издавая звуки, напоминающие посапывание котенка. Сколько могло выдержать мое сердце? По-видимому, довольно много, поскольку Хетта еще только начала принимать душ.