Луиза Эрдрич – Срок (страница 22)
Еще позже, фактически посреди ночи, я лежала без сна, прислушиваясь к высоким безутешным воплям, доносящимся снизу. Хетта успела сказать мне, что отец ее ребенка родом из Миннеаполиса, вернее, из пригорода, и что он уже в Городах. Сначала он будет жить с родителями, но собственную квартиру он выбрал и уже внес задаток. Жилье располагалось неподалеку, в той части города, которую скупили транснациональные строительные корпорации. Они строили гигантские коробки с дорогими квартирами и кондоминиумами, но не высаживали новые деревья взамен срубленных. Наш город становится все более скучным, лишенным зелени, однообразным, но я все равно люблю его – благодаря супу. Я верна ему. Хетта сказала, что жилье, куда они переедут, находится за одним из новых домов-коробок, недалеко от Хеннепина[54], на боковой улице в четырехэтажном доме. У них будет лишь один сосед по квартире, который «хорошо относится к ребенку». По ее словам, мы скоро встретимся с отцом Джарвиса, ему просто нужно закончить свою книгу. Она подмигнула и отказалась назвать мне его имя.
– Он писатель?
Хетта кивнула.
– Известный?
– Пока нет. Он сочиняет роман.
– Есть сюжет?
– Вроде того. – Хетта улыбнулась малышу и тряхнула волосами. – Молодой человек знакомится с девушкой. У нее пирсинг, и он делает татуировки на ее руках. Они безумно влюбляются. Она беременеет и рожает от него ребенка, которого они вроде как держат в секрете от ее семьи, пока наконец она не приносит ребенка домой на солнцестояние.
– Автобиография?
– Нет. Он терпеть не может подобную дрянь. Его книгу охарактеризовать очень трудно. Не думаю, что есть категория, которая для нее подходит.
Она взмахнула витиевато украшенными руками и рассмеялась низким музыкальным булькающим смехом, который раньше казался мне таким неуместным, ибо исходил от неприступной девчонки-тигрицы, которой она еще недавно была, но идеально подходил молодой матери, которой она стала.
21 декабря
Мы с Поллуксом боимся сезона хорошего настроения. Мы испытываем сильное отвращение к красно-зеленым украшениям, гимнам, которые звучат на улицах, но несколько меньшее к разноцветным огням и печенью в сахарной глазури. Люди в нашем районе до сих пор распевают на улицах гимны, и если мы их слышим, то выключаем свет и прячемся. Для нас единственный способ почувствовать себя комфортно в этот праздник – сидеть перед камином и обмениваться подарками. На них мы согласны. Подарки – это хорошо. И специальные угощения, которыми мы лакомимся. В общем-то мы спокойно относимся к самому короткому дню в году. На самом деле я бы праздновала его с удовольствием, но те из нас, кто работает в розничной торговле, в это время стремятся оседлать волну предпраздничного спроса. Я вымоталась. В ночь солнцестояния после работы я была готова положить ноги на пуфик и принимать знаки сочувствия. Однако, когда я шла домой по хрустящему снегу, меня переполняла нежность. Малыш Джарвис находился у нас дома, и я не могла дождаться, когда смогу подержать его. Мне было интересно узнать, чему он научился за день, отросли ли у него ноготки, получается ли у него фокусировать взгляд, видит ли он мир в цвете, не потемнели ли его глаза, не научился ли он хоть как-нибудь улыбаться.
Хетта танцевала по комнате с ребенком на руках. Она делала это под записи со старых пластинок из коллекции Поллукса. Альбомы Принса были разбросаны вокруг проигрывателя. Один был открыт, и пластинки в нем не было. Принс в своей первозданной красоте. Я приложила руку к сердцу, как будто клялась в верности – может быть, всему в нашем доме. В нем стоял восхитительный аромат. Поллукс поджаривал кусочки тыквы с луком и чесноком. Может быть, он задумал приготовить какое-то острое карри. Я сняла пальто и начала танцевать, кружась, ударяя кулаками по воздуху. Я никудышная танцорка, может быть, опасная, но Хетта окликнула меня, чтобы подбодрить, и вовсе не насмехалась надо мной. Я крутилась, как волчок, и прыгала, как кролик, пока мое лицо не раскраснелось. Мое сердце билось, как сумасшедшее. Не выдержав, я села, смеясь. Хетта расстегнула детскую переноску и положила Джарвиса мне на руки.
– Можешь называть его Кабби[55], – сказала она. – Папа дал ему прозвище.
Иногда дипломатические способности Поллукса меня поражают.
Однако я обнаружила, что успела привыкнуть к имени Джарвис. Держа его головку на сгибе локтя, я положила ноги на табурет и откинулась на подушки. Хетта пошла на кухню, чтобы помочь отцу или просто его подбодрить. Я долго наблюдала за ребенком, а затем накинула на руки свернутое одеяло и закрыла глаза. Как мне удалось попасть в такую прекрасную жизнь?
Позже мы развели небольшой «костер» в честь дня солнцестояния. Обычно мы разводим огонь на открытом воздухе, но из-за Джарвиса остались дома и воспользовались камином. Хетта сложила его из березовой коры и хвороста. Ничто, созданное людьми, не должно коснуться языческого огня, сказала она. Ее «костер» вышел искусным, легко разгорелся и весело заполыхал, выбрасывая вверх языки пламени. Я спросила, учил ли ее Поллукс разводить огонь способом, известным индейцам-потаватоми.
– Он научил меня разводить костер с одной спички под проливным дождем, – похвасталась она. – Мы тогда сильно промокли. Но у нас был костер, чтобы обсушиться.
Приятное потрескивание маленьких веточек и сосновых шишек, которые Хетта использовала для розжига, превратилось в приятный гул, когда занялись и поленья. Мне стало интересно, какой ритуал, связанный с солнцестоянием, знает Пенстемон. Я написала ей сообщение. Она ответила:
– Обычно в день солнцестояния я занимаюсь межпространственным сексом, но Капризная Задница все еще дуется на меня.
Я догадалась, что это ее новый парень, но спрашивать не стала.
– У меня предчувствие, – добавила она.
– Это мило, – ответила я и отключила телефон.
Я была не слишком рада, что связалась с ней, потому что мне не нравятся предчувствия. Когда они вообще бывают хорошими?
Наконец температура понизилась, и стало по-настоящему холодно. Может быть, не –40° по Фаренгейту, к чему мы привыкли, а –20°, учитывая холодный ветер. Да, было очень студено, и в нашем доме в особенности, но я обожаю, когда свежо, люблю укутываться. Хетте оставалось гостить у нас несколько дней. Поллукс застенчиво намекнул, что было бы неплохо предложить ей остаться подольше.
– Я хотела бы этого больше всего на свете, – призналась я. – Хетта должна остаться.
Муж попытался скрыть изумление, но потерпел неудачу. У него отвисла челюсть.
– Все прошло как по маслу, – я пожала плечами. – Твоя дочь не произнесла ни единого злого или безумного слова.
И дело было не только в этом. Хетта не приставала к Поллуксу, выпрашивая денег, и не высказывала ничего, кроме едва заметного сарказма. За что в какой-то момент даже извинилась. Как я могла ее не простить? Правда, мне показалось, что материнство не совсем заставило ее расстаться с прежними привычками. По крайней мере, она все еще носила красные колготки, черные байкерские шорты, старую футболку с надписью «Верука Солт»[56] и потертую фланелевую рубашку в клетку. Меня радовало, что она пользовалась блеклой черной подводкой для глаз, фиолетовой помадой ярких оттенков и делала локоны с помощью множества заколок, которые не снимала три дня. Ее наряды меня успокаивали. Они заставляли казаться реальными другие изменения. И больше того: я беспомощно обожала все, что касалось ее ребенка.
Возможно, мы бы еще продолжали в том же духе, но потом я начала беспокоиться. Тревога заставила меня вмешаться. Я задумалась об отце ребенка Хетты. Однажды, когда мы прекрасно завтракали, я спросила ее, не слышала ли она, когда он появится.
– Думаю, довольно скоро.
– Он назвал дату?
– Нет, не совсем.
– Значит, он просто вроде как пишет книгу?
– Наверное.
– А пока ты полностью взяла на себя заботу о его ребенке?
– Какое тебе, на хер, до этого дело?
Хетта смерила меня злобным взглядом и одарила ядовитой усмешкой. Она отложила тост и отвернулась от меня, покачивая ребенка на плече. Один его глаз был зажмурен. Он пронзительно посмотрел на меня другим и громко рыгнул.
– Мой мальчик, – тихо и проникновенно пропела Хетта.
Она встала и, повернувшись ко мне спиной, унесла Джарвиса в свою комнату. Мое сердце упало. Она пинком захлопнула за собой дверь. Так вот в чем дело. Я все испортила. Просто спросив об отце ребенка, просто указав, что она полностью заботится о сыне, в то время как отец где-то тратит время на написание, вероятно, паршивого, полного самонадеянности романа.
Ну, что со мною не так? Почему как гром среди ясного неба вспыхнуло это проклятое беспокойство? Почему я даже сейчас думаю, что Хетте нужно поесть? Почему я покорно поплелась к ее закрытой двери, неся оставленный на тарелке тост, жалко постучалась и произнесла срывающимся голосом:
Почему? Потому что, наверное, я любила Хетту и была в восторге от ее ребенка. Я бы сделала все, чтобы оставить его у нас. И вот я взяла и сама все разрушила, задав неправильный вопрос. Наверное, это произошло потому, что совершать неправильные поступки в целом свойственно моей натуре. Иначе я не была бы Туки. А я есть она, отныне и навеки, аминь. Или останусь ею на несколько дней, до следующего года, когда смогу начать новую жизнь как лучший человек, который будет дипломатичней, разовьет в себе тактичность, а также не станет возиться с нуждающимся в поддержке призраком.