Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 12)
Прежде он и не подозревал в себе поэтического дара, среди множества других достоинств.
* * *
Ему очень не хватало секса, хотя бы мастурбации. Нежная мягкость, которую он сейчас нащупывал, приводила его в отчаяние. Он всегда был великолепен в постели – большой, мощный, неутомимый. А ныне его достоинства померкли, и даже сам член поник и ничего из него больше не исторгнуть.
–
Он вспоминал коричневые соски – плывущих сквозь его дни странными тенями крошечных птиц, которых он не может коснуться. Почти маслянистые на языке. Ладони и пальцы ощущали душистый живот и ягодицы, даже если руки бессильно лежали поверх пледа. Он помнил сокровенный морской вкус своей возлюбленной. И вкус ее молока.
Он тосковал по прогулкам, по волнующим интрижкам с сестрами Перлы, хотя в этой части чувствовал себя виноватым. Особенно по поводу Ла Глориозы. Боже правый – даже сейчас она запросто может тормознуть грузовик, показав краешек бедра. Он целую вечность ничего не ощущал в своем орудии, но только представил Ла Глориозу в ярком платье и на каблуках – тут же вспомнил, каково оно, когда член наливается и пульсирует. Вдруг даже почудилось, что он выздоровел и вот-вот встанет. Ангел печально покачал головой.
Он люто тосковал по своему прежнему телу.
Перла всегда догадывалась, о чем он думает. Особенно когда он думал о женщинах. Поэтому он постарался очистить разум. Он был первым в семье, кто начал пользоваться компьютером, и сейчас скомандовал себе:
Трудно чувствовать себя сексуальным, когда кости превращаются в мел, а ноги ноют день и ночь. И когда ты в памперсе. Его мужественная дочурка спрашивает время от времени: «Папочка, ты уже сделал пи-пи?» Господи Иисусе.
Старший Ангел всегда был их предводителем. С тех пор как Дон Антонио бросил их подыхать с голоду в Ла-Пасе, братья и сестры смотрели на него как на отца. А теперь он стал ребенком для собственной дочери. И она посыпает ему задницу детским тальком. Как в похабном анекдоте, которыми он любил дразнить семейство.
– Пап, ты в порядке? – спросила она.
– Я никогда больше не буду в порядке.
Он смотрел вдаль, и хотя она понимала, что в его душе много чего происходит, но не подозревала насколько.
Минерва – она ненавидела это имя. Но подружки сразу же заменили его на Минни, которое закономерно превратилось в Минни Маус. Никаких проблем с подарками на Рождество – у нее их целая коллекция теперь, всяких Микки и Минни. Плюшевые и пластмассовые, на толстовках и на подушках.
Ангел жестом подозвал каких-то малявок. Внуки, наверное. А может, и правнуки. Поблизости всегда крутилась парочка. У всех его детей есть дети, а у тех детей свои дети. И у племянников и племянниц тоже есть дети.
Малышня столпилась вокруг его кресла.
– Да, Папа?
– Когда я в прошлый раз был в больнице, – начал он, подчеркнуто правильно выговаривая каждое слово, по примеру Рикардо Монтальбана[92]. (Он говорил по-английски, потому что по-испански детишки могли произнести разве что
– Нет, Папа.
– Там был парень, очень-очень больной парень.
– Больнее тебя?
–
– Круто!
– Ага. Парню отрезали всю левую сторону!
– Как это? Что, прямо всю, Папа?
–
Детвора загомонила – им нравилось, когда в беседе мимоходом упоминали задницу.
– Но знаете что?
– Что, Папа?
– Он сейчас
До них не дошло.
И вновь идет дождь
16:00
Явился Лало.
– Чистый и красивый, – доложил Старший Ангел. – Чувствую себя бодро.
Он говорил со своим мальчиком по-английски. И действительно великолепно себя чувствовал. Блокнот затолкал себе под зад. Он намерен победить.
– Я жив.
– А то.
Лало сменил форму на гражданское. Не хватало еще признаваться, что она ему стала тесна. И вообще он отлично выглядел в своем лучшем костюме. В своем единственном костюме. Старший Ангел повел его в торговый центр и выбрал элегантную пару, темно-синюю в тонкую белую полоску. Белую сорочку и темно-красный галстук. Стильные черные туфли.
Минни ушла вперед, с Перлой и Младшим Ангелом, который дожидался их на парковке.
– Осторожней, сынок.
– Ага, пап.
– Не вытряхни меня из кресла.
– А что, забавно было бы.
– Ты что, меня не уважаешь?
– Ничего подобного! Со всем уважением к СГ, старой гвардии, так сказать!
– «Старой гвардии». СГ, поди, означает «старикашка гадкий»?
– Пап, да это шутка!
– Я знаю. Давай в темпе.
* * *
Какого черта папа так торопится? Старику нужна солидная доза успокоительного.
Левое предплечье чешется как сволочь. Новая татушка: портрет папы, молодого, со старомодными мексиканскими усами. И надпись ПАПА 4EVER. Обошлась ему в 260 долларов в Сан-Исидро[96]. Хотелось почесать, но боялся, что ранки начнут кровоточить и запачкают новые шмотки.
Лало – последний из сыновей. Остальных забрала судьба. Один лежит здесь – близко к тому месту, где похоронят бабушку. Сразу подкатили слезы.
Почему никто не подумал смыть пятна? Мухи – блин, он ненавидел мух. В Ираке тучи этих долбаных мух. Хотя там кровь впитывается в сухую землю. Лужи быстро исчезают. Просачиваются сквозь пыль и гравий. Их видно, но словно в дымке, а вот запах – да, запах реален.
Он тряхнул головой.