Луис Урреа – Дом падших ангелов (страница 11)

Добрый пастырь опомнился.

Старший Ангел улыбался, как святой Франциск. Нетерпеливо махнул рукой. Постучал по часам:

– Точно по-мексикански, падре. Мы все занятые люди. Vamonos, pues^[79].

– Я… отказался от телевизора, – назидательно произнес падре. – На сорок дней. Не потому что должен. Но потому что хочу принести такого рода жертву! – Он вновь поймал волну. – Протестанты хотят отобрать наших святых! Наши благословенные статуи! Нашу Деву! И блудить вне брака. Содомский грех узаконен на этой земле! И вы, проклятое поколение, отвернувшееся от Господа и ценностей вашего матриарха, которая покоится здесь перед нами! Самое меньшее, что вы можете сделать, это принести жертву! Si, mi pueblo!^[80] Пожертвуйте хоть телевизором! – Он воздел руки. – Создатель и Спаситель наш требует жертвы! Пожертвуйте своими любимыми телепрограммами.

– Chingado^[81]. – Старший Ангел обернулся к семейству: – Сейчас же показывают «Ледовый путь дальнобойщиков»^[82].

Сдавленные смешки. Младшему Ангелу пришлось уткнуться в плечо сестры.

– Ш-ш-ш! – шикнула она хором с Сезаром.

Мэри Лу все еще была доброй католичкой. В некотором роде. Прикрыв рот носовым платочком, она коротко хохотнула и прошептала:

– Вот противный.

Минни села за спиной Младшего Ангела.

– Папочка, ты победитель, – сказала она.

Младший обернулся, и в его глазах читалось: Он всегда побеждает. И в ее ответном взгляде: Тебе это известно.

– Аминь, – угомонился наконец проповедник и скрылся за занавесом из искусственного шелка позади алтаря.

– А теперь семья будет говорить сама от себя, – провозгласил Старший Ангел.

Никто не был готов произносить речи, но elpatriarca^[83] распорядился. И один за другим они выходили вперед и выдавали поэтические тексты в меру своих возможностей. А он сидел, сложив руки на тощем животе, кивал, улыбался и даже посмеивался, но не всплакнул ни разу.

* * *

15:00

– Ох, мама, – вздохнул Старший Ангел.

Он подвел ее. Это он понимал. Он столько раз ее подводил, по стольким поводам. Мать, отец, Масатлан и семья Бент, Браулио, Индио. Но для того, чтобы научиться управлять семейным судном, нужно было время. И ошибки неизбежны. Капитанами не рождаются, говорил он себе, капитанами становятся. Звучало, однако, не слишком убедительно.

Но мама. Поняв, что она не приняла его любимую Перлу, он позволил матери раствориться где-то на заднем плане его жизни. Ему хотелось думать, что мексиканская мать будет уважать мужчину, который защищает свою жену, вот только не учел, что у этой мексиканской мамаши собственные правила. Никогда никаких раздоров. Никакого неповиновения. И они были подчеркнуто любезны друг с другом. Но, приходя в гости, она при помощи нехитрых приемов всякий раз устраивала очередной террористический акт. Вроде бы случайно забредала в кухню и, как бы ненароком заглянув в шкафчики, могла сказать мягко и задумчиво: «Кажется, эти кастрюли и сковородки должны бы блестеть поярче. Хотя, может, они не грязные, а просто старые». Или дружески советовала Перле не просто споласкивать кофейные чашки, а мыть их губкой.

Старший Ангел не ластился к матери, не льнул к ней, как братец Сезар. Черт, да даже Младший Ангел обнимался с ней чаще, чем он. Сезар после каждого развода спал у нее на кушетке. Она до последнего дня стирала его шмотки и готовила еду для него – с собой на работу.

Каждый сын, убеждал он себя, страдает, потеряв мать, и осознает, как мало благодарил ее.

– Я ничем не отличаюсь от других, – вслух сказал он. – Просто муж и отец. Работающий занятой человек. Я хотел изменить мир.

Вокруг никого не было.

* * *

Старшему Ангелу исполнялось семьдесят. Ему казалось, это очень много. И в то же время он чувствовал себя совсем юным. И не собирался так рано покидать вечеринку. «Я старался быть хорошим», – сообщал он своему невидимому интервьюеру.

Мать дотянула до столетнего рубежа. Он рассчитывал, что уж по крайней мере до этой отметки доживет. В мыслях он по-прежнему был ребенком, хотел смеяться и читать хорошие книги, мечтал о приключениях и супе с albondigas^[84], приготовленном Перлой. Жалел, что не учился в колледже. Что не бывал в Париже. Что так и не нашел времени для круиза по Карибам, потому что втайне мечтал понырять с маской и трубкой, и если бы поправился, непременно попробовал бы. Он все еще планировал съездить в Сиэтл. Посмотреть, как там живет его младший братишка. Он вдруг осознал, что не бывал даже к северу от Сан-Диего, в Ла Хойе, где собирались все богатые гринго с бриллиантами и загаром. Он бы прогулялся по пляжу. Почему у него нет ни ракушек, ни пустых морских ежей? Морские ежи внезапно показались очень желанным сувениром. И в Диснейленд он забыл съездить. Ангел в ужасе откинулся на спинку кресла: да он даже в зоопарк ни разу не выбрался. Едва удержался, чтоб не хлопнуть себя по лбу. Черт с ними, со львами и тиграми. Но ужасно хочется увидеть носорога. Он решил обязательно попросить Минни купить ему фигурку носорога. Потом задумался, куда ее поставить. Около кровати. Чертовски верно. Он сам как носорог. Он набросится на смерть и вышибет из нее дух. У Лало есть татуировки – может, и ему сделать? Когда выздоровеет.

Народ постепенно расходился. Кузены обнимали кузенов. Крепкие abrazos^[85].

Ангел занялся инвентаризацией – развернул в уме таблицу. Будем искупать по одному греху в день и переносить в колонку ОПЛАЧЕНО. Сегодня он раскаялся, что всегда любил черепаховый суп. Sopa de caguama, какой он был жирный и густой. С лаймом и зеленью кориандра, со свежей тортильей, свернутой в трубочку и посыпанной солью, чтобы на ней задерживался бульон, и немножко чили. Вообще-то он не любил чили, но отец учил, что мужчина должен есть чили, пока пот не прошибет. Вроде это должно было защитить от рака. Старый Дон Антонио всякий раз чихал, когда ел чили, – чихал так, что прямо весь багровый становился. Но все равно тянулся за добавкой. Страдание – вот была его религия. Старший Ангел покачал головой. Но рот наполнился слюной от одной мысли о супе. Сейчас, правда, ему по-настоящему хотелось просто поплавать в море с черепахами и попросить у них прощения, что так долго считал их ласты деликатесом.

– Много проблем, – пробормотал он. – Y muchos cabrones^[86].

Он наблюдал за гостями с невысокой дозорной башни своего кресла.

А ведь бывали дни, когда он не мог припомнить за собой ни одного греха. В такие дни он думал, что мог бы покончить со всеми своим прегрешениями. Очиститься. Но Ангел все же был умным человеком – слишком умным, чтобы попасться на эту удочку. В тени всегда маячил очередной грех, дожидаясь часа, когда выплывет на свет и уязвит его сердце.

Когда Минни, проходя мимо, задержалась на минутку поправить его в кресле, Ангел сказал:

– Mija, а у носорога такая толстая кожа, что ее не могут прокусить ни комары, ни мухи. Они ломают об нее свои хоботки.

– Как мило, – ответила она.

* * *

15:30

На минутку заскочить домой. Ему нужно сменить памперс перед похоронами. Бедняжка Минни, думал он. Вынуждена возиться с этим. Но ты должен делать то, что должен. Это семья, pues.

Друг Дейв подарил ему набор из трех изящных молескинов и велел записывать в них свои благодарности.

– Благодарности за что?

– За что хочешь. Я же не могу тебе подсказать, за что ты благодарен.

– Это глупо.

– Ну так разреши себе быть глупым. Ты слишком серьезно к себе относишься.

– Благодарность?

– Попробуй. Благодарность – она как молитва. Сможешь больше молиться.

– Наслаждаться манго и папайей – это молитва?

– От тебя зависит, Ангел. Тебе с ними хорошо? Ты по ним скучаешь?

– Claro que si^[87].

– Ну вот. И потом, что плохого в том, чтобы делать глупости, если они помогают радоваться?

У молескинов было название: Мои дурацкие молитвы. Он клал один в карман рубашки, когда надевал рубашку с карманами. Или заталкивал под левую ягодицу, если сидел в своем кресле или лежал в постели. Он затерроризировал дочь требованиями купить синюю гелевую ручку G-2. Другими он писать отказывался. Такими ручками он пользовался на работе, и точно такие же ему были нужны сейчас.

манго

Это была первая строка. И сразу:

(дейв ты идиот)

На случай, если приятель когда-нибудь это прочтет.

брак

семья

прогулки

работа

книги

еда

кориандр

Тут он удивился. Интересно, откуда это всплыло. Кориандр? Потом:

мой младший брат

С каждым днем благодарения казались ему все смешнее. Но их оказалось немало, и они множились, как цветы в пустыне после дождя. Он не мог остановиться; дочери пришлось покупать вторую ручку, потом третью, потом еще пачку блокнотов.

цветы после дождя